Пепел и знамёна (СИ), стр. 23

— Андреев!

Платон ударил его по щеке.

— Куда?

Михаил не ответил. Строй уходил. Между ними и ротой образовалось несколько саженей, которые быстро заполнялись дымом и людьми.

— Назад! — крикнул он уже себе.

Они догнали шеренгу. Тимофей ругался, не переставая заряжать. На его кивере появилась вмятина, лицо было серым.

— Думал, вы легли.

— Рано, — выдохнул Платон.

Французы обошли фланг, и организованный отход превратился в борьбу за дорогу. Подольский и Азовский полки оказывались отрезанными, собирались и пробивались штыками. Михаил не видел общей картины. Его мир сузился до спины Бессонова, голоса Щеглова и нескольких шагов земли.

Первый прорыв прошёл почти без выстрелов. Команда «в штыки» подняла людей, у которых уже не оставалось времени заряжать. Михаил бежал вместе со всеми, высокий и слишком быстрый. Впереди сомкнулась французская линия. Он ударил ружьём, почувствовал, как штык скользнул по ремням, получил прикладом в грудь и устоял.

Человек слева упал. Михаил схватил его за ворот, но Бессонов заорал:

— Брось! Живых вытащишь после!

Оставленный солдат шевелился. Михаил видел это ещё несколько секунд, пока толпа не закрыла землю.

После прорыва роту собирали у дороги. Щеглов пересчитывал людей, сбивался и начинал заново. Офицер требовал двигаться дальше. Впереди стреляли, позади наступали французы.

— Платон?

— Здесь.

— Тимофей?

— Здесь.

Бессонов не ответил.

Михаил нашёл его возле стены. Старый солдат сидел, прижав ладони к бедру. Кровь проходила между пальцами, сапог уже блестел.

— Иди, — сказал Бессонов. — Сейчас снова отрежут.

— Встать можешь?

— Конечно. Просто решил посидеть на войне.

Михаил забросил его руку себе на плечо. Разница роста мешала, поэтому он подхватил старика под колени.

— Не дури! Ружьё возьми.

— Платон возьмёт.

Тот поднял оба мушкета. Тимофей встал с другой стороны, прикрывая их незаряженным оружием. До роты оставалось меньше ста шагов, но французские стрелки уже вошли в виноградник.

Пуля ударила Михаила по рёбрам.

Он почувствовал горячий рывок, будто кожу распороли тупым крюком. Ноги продолжили двигаться. Бессонов выругался у него на руках.

— Тебя задело.

— Вижу.

— Тогда брось меня.

— Поздно.

Они донесли раненого до складки земли, где несколько человек собирали отставших. Фельдшер перетянул бедро ремнём и приказал нести дальше к перевязочному месту. Михаил хотел передать ношу, но свободных рук не было.

Сарай Руднева уже заполнялся.

Людей клали на солому, на двери, прямо на землю. Одни кричали, другие молчали с выражением, которое Михаил помнил по ковидной палате. Фельдшеры резали одежду, искали кровотечения, отделяли тех, кому помощь могла что-то изменить.

— Бедро, пуля навылет, — сообщил Михаил.

Руднев посмотрел на Бессонова, затем на кровь на мундире Михаила.

— А у тебя?

— Царапина.

— Рубаху поднять.

— Сначала его.

Лекарь сделал короткий осмотр, затянул новую повязку и велел положить Бессонова на повозку. Только после этого добрался до Михаила. Пуля прошла по касательной, разорвав кожу и мышцу сбоку груди, но не войдя внутрь.

— Повезло, — сказал Руднев.

— Уже слышал.

— К вечеру узнаем насколько. Промыть, перевязать.

Михаил вздрогнул, когда фельдшер коснулся раны. Боль пришла после остановки, разом, вместе с дрожью и слабостью. Симбионт требовал воды и пищи так настойчиво, что ему хотелось вырвать хлеб у лежащего рядом раненого.

— Мне надо есть.

— Всем надо, — ответил фельдшер.

— Нет. Сейчас.

Руднев сунул ему кружку воды и кусок сухаря из собственных запасов.

— Медленно.

Михаил проглотил сухарь почти не разжёвывая.

— Ещё.

— После отхода.

Новый приказ пришёл раньше перевязки последних людей. Арьергард снова отходил, а дорога была частично перерезана. Повозки разворачивали, легкораненым выдавали оружие. Тяжёлых укладывали плотнее, чем казалось возможным.

Руднев встал возле одной фуры.

— Она не потянет всех.

— Потянет, — сказал Михаил.

— Лошадь сдохнет на первом подъёме.

— Часть понесём.

Врач посмотрел на его повязку.

— Ты едва стоишь.

— Стою.

Михаил собрал Платона, Тимофея и ещё двоих. Они сняли с повозки аптечные ящики и распределили между собой, освобождая место для раненых. Бессонов лежал у борта, бледный, но в сознании.

— Котёл спас? — спросил он.

— Горбунов увёз.

— Значит, война не проиграна.

Колонна тронулась.

Второе окружение возникло ближе к сумеркам. Французская пехота вышла к дороге, стрельба началась почти вплотную. Артельные и больничные повозки сбились, одна перевернулась. Офицеры собирали батальоны для нового удара.

Михаил поставил ящик под колесо фуры, чтобы та не скатилась, и взял ружьё Платона.

— Я сам, — сказал тот.

— У тебя два. Отдай одно.

— Ты ранен.

— Поэтому постараюсь не лезть первым.

Щеглов нашёл их возле обоза.

— Андреев, в строй! Зыков, Лавров — туда же. Повозки пойдут за нами.

Михаил занял место уже не в своей шеренге. Рядом стояли люди из другой роты, некоторые без киверов, один с окровавленной перевязью. Общая линия держалась не потому, что сохранила порядок, а потому, что каждый понимал направление выхода.

— В штыки!

Они пошли.

На этот раз страх не исчез. Михаил просто двигался внутри него, как в ледяной воде. Сила симбионта позволила оттолкнуть одного противника, вырвать застрявший штык и удержать человека, который поскользнулся перед строем. Никакой красоты не было: крик, гарь, удары, лица на расстоянии вытянутой руки.

Он убил ещё одного.

После удара француз схватился за древко и несколько секунд смотрел Михаилу в глаза. Потом пальцы ослабли. Этот взгляд останется дольше имени, которого Михаил никогда не узнает.

Азовцы прорвали линию. Повозки покатили следом, погонщики били лошадей, раненые цеплялись за борта. Французы стреляли в спины, но темнота и дым мешали прицелу.

За Шенграбеном арьергард снова собирался. Отряд Багратиона продолжал отход к главным силам, выполнив задачу ценой людей, которых никто не успевал сосчитать.

Михаил дошёл до стоянки и упал возле артельной фуры.

Горбунов нашёл ему кашу. Первую миску он съел, не чувствуя вкуса, вторую попросил сразу, затем третью. Артельщик смотрел с тревогой.

— Куда в тебе лезет?

— Не знаю.

После четвёртой порции голод ослаб настолько, что появилась тошнота. Михаил отполз от огня и вырвал. Потом попросил хлеба.

Ночью дрожь стала сильнее. Перед глазами возвращался юный француз, а поверх него — погибшая в огне женщина, которой не существовало в памяти Михаила из XXI века. Две чужие смерти спорили за одно тело.

Платон сел рядом.

— У пожара ты меня вытащил.

— А ты меня ударил.

— Потому и вытащил.

— Тогда спасибо.

Они помолчали.

— Я попал в кого-нибудь? — спросил Платон.

— Не знаю.

— Лучше бы знать.

— Нет.

Утром Руднев снял повязку с груди Михаила.

Вчерашняя рана должна была быть воспалённой, мокрой и болезненной. Края уже стянулись, кровь остановилась, жар вокруг повреждения почти исчез. Фельдшер решил, что перепутал глубину.

— Я сам видел, — сказал лекарь.

— Значит, хорошо промыли, — ответил Михаил.

Руднев провёл пальцем рядом с раной.

— Больно?

— Да.

Это было правдой, хотя боль казалась слабее ожидаемой.

— Температуры нет. Гноя нет. После перехода и потери крови ты съел четыре котелка каши.

— Три. Четвёртый не удержал.

— Благодарю за медицинскую точность.

Лекарь перевязал его заново и велел два дня не носить тяжестей. Через час Щеглов поставил Михаила помогать собирать рассеянных солдат; приказ Руднева и потребности роты столкнулись, как две армии, только победитель был известен заранее.

Бессонов выжил. Пуля прошла через мышцы бедра, не раздробив кость и не перебив крупный сосуд. Его увезли с ранеными, и полк потерял старого солдата на несколько месяцев. Перед отъездом он позвал Михаила.