Пепел и знамёна (СИ), стр. 22

Пётр Иванович Багратион — командующий арьергардом под Шёнграбеном. Командующий русским арьергардом под Шёнграбеном; позднее один из главных полководцев 1812 года.

Глава 9. Арьергард

Перед первым боем Михаилу больше всего хотелось в отхожее место.

Тело не спрашивало, соответствует ли желание величию минуты. Живот сводило, ладони вспотели, во рту пересохло. Вокруг рота занимала место возле виноградников и низких домов, офицеры проверяли линию, унтер-офицеры выравнивали людей. Французов ещё не было видно, но поле впереди уже принадлежало им — туда смотрели все.

Шёнграбен лежал среди мягких волнистых высот, распаханных полей и виноградников, поднятых на невысокие склоны. После ноябрьских дождей чернозём лип к сапогам тяжёлыми комьями; между рядами лоз земля была утоптана и скользка. Листья почти облетели, тонкие прутья тянулись вдоль кольев, не скрывая человека даже по пояс. В низинах держался сырой туман, а над гребнями ветер разрывал облака и на несколько минут показывал холодное голубое небо.

Дорога через селение была узкой, с глубокой колеёй и канавами по сторонам. Камень лежал лишь у дворов и колодца; дальше начиналась размокшая почва. Дым от печей стлался низко, смешиваясь с запахом мокрой лозы, навоза и уже разведённых военных костров.

— Отставить зубами стучать, — сказал Щеглов.

Никто не понял, к кому он обращается.

Михаил стоял в передней шеренге. Справа находился Платон, сзади Тимофей. Бессонов ходил вдоль линии, поправляя ружья так буднично, будто речь шла об очередном учении.

— Кремень проверь. Полку не мешай. Команду слушай, а не свою душу.

— Почему не душу? — спросил Платон.

Бессонов задержался перед ним и поправил ремень, хотя тот лежал правильно. Старый солдат понял шутку и всё-таки не улыбнулся.

— Она домой попросится.

Платон хмыкнул, но пальцы на ложе ружья перестали дрожать. Михаил заметил это и сам выдохнул чуть свободнее.

В стороне двигалась артельная фура. Горбунов увозил котёл и муку ближе к дороге отхода, ругая лошадь, войну и Михаила, которого Щеглов забрал в строй. Аптечная повозка Руднева остановилась за складкой местности. Сам лекарь устраивал перевязочное место в сарае, не знавшем, какую службу ему назначит день.

Михаил смотрел вслед котлу, пока Бессонов не толкнул его в плечо.

— Простись.

— С кем?

— Придётся проститься с безопасностью.

Ещё утром говорили, что боя не будет. Французский начальник будто бы согласился на перемирие, офицеры обменивались бумагами, а русской армии дадут спокойно отойти. К полудню выяснилось, что переговоры были то ли ошибкой, то ли хитростью, то ли способом выиграть несколько часов. У рядового не существовало возможности различить дипломатическую тонкость и слух: в обоих случаях он получал команду заряжать.

Багратионов арьергард должен был задержать силы, превосходившие его многократно. Эту арифметику Михаил услышал от писаря, но она ничего не объяснила. Если задача состоит в том, чтобы дать уйти остальной армии, значит, кто-то обязан остаться между ней и неприятелем. Слово «арьергард» превращало такое положение в военный порядок, не уменьшая вероятности смерти.

Щеглов прошёл вдоль шеренги и проверил патронные сумы. При каждом солдате имелся ограниченный запас; сырость могла испортить порох, осечка — подарить противнику несколько секунд, потерянный кремень — превратить ружьё в неудобную пику.

— Запасной кремень?

— Здесь.

— Патроны?

Михаил назвал число.

— После боя столько же не потребую, — сказал фельдфебель. — Но пустую суму без приказа тоже не показывай.

Платон попытался улыбнуться:

— А если меня убьют, недостачу простят?

— Лично с тебя — да. Артель заплатит, если имущество пропадёт.

Шутка перестала быть шуткой, потому что могла оказаться правдой. Казённое ружьё переживало владельца в ведомости: погибшего следовало записать, оружие подобрать, патроны вернуть в счёт. Михаил вспомнил больничный склад XXI века, где после смерти пациента освобождали койку, снимали показания аппаратов и готовили место следующему. Учёт не был жестоким; он просто продолжал работу там, где человек уже не мог.

Руднев перед строем провёл собственный смотр. Он проверял, у кого имеется чистое полотно, показывал, как перетянуть конечность, и требовал не давать раненому водки вместо воды.

— А для храбрости? — спросил кто-то.

— Для храбрости поздно. Водка расширит сосуды, усилит кровотечение и заставит дурака считать себя здоровым.

— Значит, офицерам можно?

— Офицеры умирают по своему чину, ты — по своему. Следующий вопрос.

Михаилу Руднев отдельно велел явиться после первого ранения, даже если оно покажется пустяком.

— Вы уверены, что будет первое?

— В армии всё когда-нибудь бывает первым. Дальше зависит от удачи.

Лекарь говорил спокойно, однако его руки были заняты без остановки. На столе уже лежали инструменты, свёрнутое полотно, корпия, уксус и жгуты. Перевязочное место готовилось к людям прежде, чем неприятель показался на поле. Эта деловитость пугала сильнее пушек: Руднев не сомневался, что сарай заполнится.

Первые французские цепи показались между холмами после полудня. Издали люди казались маленькими и неопасными. Артиллерийский выстрел изменил масштаб: воздух ударил в грудь, над головами прошелестело, позади что-то треснуло. Несколько солдат пригнулись.

— Стоять! — заорал Щеглов. — Равнение!

Второе ядро пропахало землю впереди, обдало строй комьями и исчезло, никого не задев. Третье нашло людей.

Михаил увидел не полёт, а результат. В задней шеренге двоих бросило на землю, третий остался стоять без части лица, будто ещё не получил известия о собственной смерти. Потом колени подогнулись.

Строй сомкнулся.

Именно это оказалось страшнее крови. Место погибшего заняли, расстояние восстановили, команда продолжила существовать. Человек исчез, а геометрия потребовала полшага.

Французы приближались. Их барабаны спорили с русскими, дым артиллерии ложился между частями, офицерские лошади метались от звука. Михаил пытался вспомнить всё, чему учили, и обнаружил в голове пустую белую комнату.

— Приготовиться!

Руки начали действовать раньше мысли.

Он откусил патрон, высыпал порох, дослал заряд. Шомпол вдруг застрял, пальцы сделались чужими. Бессонов ударил снизу по его локтю.

— Не любуйся! На место!

Шомпол скользнул в гнездо. Михаил поднял ружьё.

Первый залп роты не был единым громом. Несколько замков дали осечку, кто-то выстрелил раньше, остальные почти вместе. Белый дым закрыл всё поле. Отдача ударила в плечо, в ушах зазвенело.

— Заряжай!

Французов Михаил больше не видел. Он заряжал в молоке, где мелькали тени. Второй выстрел сделал по команде, не понимая, попал ли хоть во что-нибудь. После третьего перестал различать отдельные звуки.

Линия впереди возникла внезапно — тёмные фигуры с ружьями, лица, штыки. Человек напротив был молод, испуган и кричал что-то по-французски. Михаил навёл оружие, но выстрела не произошло: кремень высек искру без воспламенения.

Француз двинулся на него.

Учебный штыковой приём оказался слишком медленным для настоящего страха. Михаил отбил чужой ствол, шагнул вперёд и толкнул. Штык вошёл мягче, чем он ожидал. Сопротивление появилось глубже, затем человек обмяк.

Михаил выдернул оружие и увидел кровь на металле.

Кто-то ударил его сбоку. Плечо обожгло, земля качнулась. Он развернулся, встретил прикладом следующего противника и не понял, сломал ли тому челюсть или только сбил с ног.

— Рота! Назад шагом!

Команду повторяли унтер-офицеры. Азовцы отходили, удерживая фронт, однако справа уже двигались французы. Где-то горела деревня. Дым стал чёрным, жар донёс знакомый запах соломы.

Михаил замер.

Перед ним больше не было Моравии. Низкая дверь горящей избы не открывалась, внутри кричала женщина, маленькая рука исчезала за пламенем. Чужая память прежнего тела захватила мышцы, заставила шагнуть к огню.