Эффект Годзиллы, стр. 2

Это, скажу я вам, великий минус пристрастия к одежде по фигуре. Стоит прибавить пару сантиметров в талии – и прости-прощай обтягивающие платья, блузки и жакеты. В этом плане мода на балахонистые вещи оверсайз не только практична, но и милосердна: любителям платьев-парашютов не приходится регулярно испытывать муки расставания с очередной партией прекрасных нарядов.

Я-то еще не сильно страдаю, поскольку у меня есть младшая сестра, отстающая от меня четко на пару размеров. Время от времени расхламляя свой платяной шкаф, я просто передаю вещи ей, и в этом даже есть что-то символическое. Вот только расстояние между нашими с сестрицей платяными шкафами с моим переездом в Питер увеличилось до пары тысяч километров, так что теперь в процессе передачи нажитого непосильным трудом никак не обойтись без участия поезда или самолета.

И надо же мне было купить билет на тот самый рейс, которым вознамерились отбыть мадамы! Я-то думала, что совмещу сразу две благотворительные миссии: и сестрицу обновками одарю, и дорогих старушек сопровожу в полете до места назначения.

Как говорится, за двумя зайцами погонишься…

А ведь как удачно все складывалось поначалу. Мадамы собрались в Краснодар, а далее – на частную винодельню в Тамани, куда стекалась изысканная публика, приглашенная на празднование восьмидесятипятилетнего юбилея патриарха-винодела. Тот был каким-то давним другом-приятелем Марфиньки и тетушки, не из самых близких, но в восемьдесят пять, я так понимаю, даже шапочно знакомыми людьми не разбрасываются – каждый, кто знал тебя не старой развалиной, на особом счету. И, поскольку это правило работает в обе стороны, мадамы, не без труда припомнив гостеприимного юбиляра-винодела, благосклонно приняли его приглашение.

Предполагалось, что в поместье с виноградниками они проведут выходные, с учетом дороги туда и обратно будут отсутствовать почти три дня. В связи с этим встал вопрос о том, кто в это время будет присматривать за Волькой, полностью – Владимиром Владимировичем: тетушкиным котом, названным в честь поэта Маяковского на основании неоспоримого портретного сходства. У кота тоже пристальный тяжелый взгляд и густая растрепанная шевелюра. Да и характером он – один в один поэт-бунтарь.

Обычно в подобных случаях честь прислуживать высшему существу (это я про кота) выпадает мне, но я вознамерилась лететь вместе с мадамами. Мне это было особенно удобно, потому что мои муж и сын, тоже в некотором роде высшие (оба – метр девяносто пять) существа, вечно нуждающиеся в том, чтобы им кто-то прислуживал, как раз собрались ехать на свое рабочее мероприятие – IT-конференцию в Москве. Поэтому нянькой к Вольке вызвали Ирку, которая была временно свободна от служения своим собственным высшим существам – мужу и двум сыновьям: те на осенние каникулы отправились на Кипр – встречаться с бабушкой из Америки. У Ирки со свекровью отношения напряженные, так что она с великой радостью предпочла Средиземному морю Балтийское и прилетела к нам в Питер.

Таким образом, в теории все вроде бы сложилось гладко, но на практике сразу же стали возникать шероховатости.

Я в сильном сомнении посмотрела на чемоданы, выгруженные Борей из багажника. Здоровенные – каждый с комод! Но на колесиках. Справятся ли с ними мадамы?

– Ой, иди, иди! – заметив мои колебания, махнула рукой тетя Ида. Манжеты бельгийского кружева, выбившись из рукава пиджака английского твида, затрепетали, вспенились на питерском ветру. Красным запретительным сигналом вспыхнула рубиновая запонка: – И не приближайся к нам с этим своим хурджином!

– Ругаться-то зачем, – примирительно пробормотал Боря.

– Хурджин – это традиционная восточная переметная сумка, сделанная из разноцветных шерстяных нитей с использованием ковровой техники и украшенная бубенчиками, – машинально объяснила я ему. И обиделась на тетушку: – То есть я в этой вашей системе образов вьючная лошадь, да?!

– Если не верблюд, – беспощадно припечатала Марфинька и двинулась со своим гламурным чемоданом в поводу к зданию аэропорта, демонстративно обойдя меня с моим презренным хурджином челночника по крутой дуге.

Вот, значит, как? Ну и ладно.

Я прощально кивнула Боре, нетерпеливо ожидающему возможности расстаться с честной компанией и отчалить, подхватила свой хурджин, вошла в здание и встала в очередь к рамке подальше от своих прекрасных капризных спутниц.

К стойке регистрации мы тоже прибыли порознь, и мадамы получили места в носовой части самолета, а я – в хвосте. Это было идеально: я могла приглядывать за ними, находясь на расстоянии, исключающем душеспасительные беседы на животрепещущую тему: «Как должна выглядеть и вести себя приличная молодая дама».

Тут надо заметить в скобочках, что к числу безусловно приличных молодых дам тетя Ида и Марфинька относят в первую очередь самих себя. Обычно меня это восхищает и умиляет, ведь старушкам-подружкам на двоих уже сто семьдесят два года, но порой я чувствую себя рядом с ними несколько дискомфортно. Как будто я неотесанный хоббит, остро нуждающийся в благотворном влиянии пары утонченных эльфийских принцесс.

Сегодня утром это ощущение достигло предела, и хоббит пустился в бега. Пока мы ждали посадки, я пряталась от искательно озирающихся мадам за спинками кресел в другом конце зала и только раз за полтора часа попалась на глаза Марфиньке. Она пошла купить водички, а меня притянули к себе полки с книжками: я не смогла противиться соблазну проверить, продают ли в аэропорту какие-то из моих собственных произведений. Нашла на стеллаже один свой роман и сразу три сборника, включающих мои рассказы, и так этому обрадовалась, что потеряла бдительность и перестала таиться. Начала делать селфи с книжками, тут-то Марфинька меня и застукала.

Хотя нет. Первым меня буквально застукал какой-то молодой человек азиатской наружности. Мы с ним почти столкнулись лбами над прилавком с прессой, и я машинально извинилась, а он так же машинально поздоровался. Скорее всего, это означало, что молодой человек плохо знает русский язык и путается в дежурных фразах, но я предпочла трактовать его ошибку иначе, более лестным для себя образом. Подумала, что он вежливо поздоровался, поскольку узнал меня по портрету на книжной обложке.

– Кто этот парнишка с родинкой, как у Мэрилин Монро? Поклонник твоего писательского таланта? – съязвила Марфинька, не упустив этой сцены.

Про поклонников ей всегда интересно.

– Не знаю, кто это, – честно ответила я, проводив удаляющегося молодого азиата с приметной родинкой на щеке взглядом, полным сомнения.

Очень хотелось думать, что моя писательская слава распространилась по странам и континентам так широко, что в международном аэропорту уже и шагу не ступить, чтобы не столкнуться с поклонником, но природная скромность не позволяла в это уверовать.

– Конечно, она не знает, – фыркнула тетя Ида, подставляя пластиковый стаканчик под бутылочку, с которой Марфинька уже свинтила пробку. Пить из горлышка утонченные эльфийские принцессы не считают возможным. – Ты же в курсе, какая у нее память на лица!

– Ни-ка-кая! – припечатала Марфинька.

Вздернув носы, принцессы-бабушки повернулись ко мне безупречно прямыми спинами и поплыли прочь.

Все-таки разобиделись.

Ну, ничего: за время полета отдохнем друг от друга, а там и помиримся.

Сердиться на ехидные подколки по поводу моей памяти на лица смысла не было: это правда, она никакая, я бы даже сказала – никакущая. В юности была такая же, как у всех, но непоправимо испортилась за те годы, когда я работала телеведущей.

Тогда в Краснодаре, где я жила, было только два местных телеканала, мне повезло трудиться на самом популярном, и мое лицо, постоянно мелькающее в эфире, знали все и каждый. У такой всенародной славы имелось множество плюсов, но и минусы были: к примеру, меня неизменно узнавали продавцы на рынках и в магазинах.

Стоишь, бывало, вечером после работы за сосисками и вдруг слышишь радостное: «Елена Логунова, здрасьте! Вам, как обычно, триста грамм молочных?» Вся очередь на тебя оглядывается и перешептывается, а ты краснеешь, смущенная и раздосадованная полным отсутствием приватности.