Граф поневоле (СИ), стр. 25
В Гарёвке числилось двадцать два двора, сто тридцать душ с бабами и детьми. Землю пашут, барщину правят, оброк вносят исправно. Всё, как положено.
— А чего у вас с дровами так худо? — спросил я. — Не вижу нигде поленниц или запасов.
Данила посмотрел на меня чуть внимательнее. Видимо, не ожидал, что барин такие детали подметит и что они его заинтересуют.
— Дык лес далече, — сказал он. — Раньше-то свой был, под боком. Нынче тот лес не наш.
Я на мгновение задумался. В принципе, всё логично. Продали лес — целая деревня осталась без древесины. Для мужика дрова не роскошь, это и тепло, и готовая еда, и сама жизнь. Принимая решение о продаже, граф, видимо, вообще не думал, как это скажется на близлежащих деревнях.
— Как выкручиваетесь? — спросил я после короткой паузы.
— Хворост собираем. Солому жжём. — Староста помолчал, потом добавил: — Кто как может, барин.
В моей голове снова заработал «компьютер», анализируя информацию.
Солома — она так-то не для топки. Её ест скотина. Из того, что съела скотина, получается навоз. Навозом кормят землю. Земля родит хлеб. Хлеб идёт людям. Круг замкнулся, всё работает. Могу ошибаться, конечно, в деталях, не агроном всё-таки, но общая схема приблизительно такая. Уверен.
А теперь выдёргиваем из этого круга солому и суём её в печку.
Скотине нечего есть, поголовье сокращается, навоза меньше. Поля не кормлены. Через пару лет самый распрекрасный чернозём начнёт родить вдвое хуже. Гарёвку пока в полной мере это не коснулось, только с дровами беда, но скоро, думаю, последствия продажи леса станут ощутимее.
— А земли вам хватает? — спросил я.
Данила помолчал. Потом ответил осторожно, будто нащупывая, куда барин клонит:
— Земли, ваше сиятельство… — он еле заметно усмехнулся. — Дык по бумаге всё честно. Душ у нас меньше, чем в Столпове, и земли меньше. А вот ежли на душу считать, так ровно столько же выходит.
— По бумаге? — переспросил я с нажимом.
Староста отвёл взгляд.
— На самом деле у вас пустошь половину территории забирает, — ответил за него сам. — Но в счёт она идёт наравне со всей прочей землёй.
Данила продолжал молча пялиться в сторону.
Вот теперь понятно, отчего Гарёвка живёт в разы хуже Столпова.
Деревня платит оброк за землю, которая указана в бумагах. Но в реальности часть этой земли для использования непригодна. Большая часть. А платят крестьяне за официальные цифры.
— Ладно… Другой вопрос. Хлеб куда сбываете? — продолжил я. — И по какой стоимости?
— Скупщики приезжают, — пожал плечами староста. — Цену свою дают. А мы берём. До тракта семь вёрст. Возить некому да и не на чем, лошадей раз-два и обчёлся. Мимо нас никто не ездит, Гарёвка на отшибе. Хочешь не хочешь, а бери что дают.
Я молча окинул взглядом деревню. Вернее, те дома, что были в зоне видимости. Да уж…
Самое интересное, батя мой хоть и припадочный иной раз бывает, кричит, скандалит, на сволочь один чёрт не похож. Вояка, которому устав и служба милее хозяйственных дел, — это, пожалуй, да. Думаю, Пётр Николаевич даже не знает о положении этой деревни. Ему отчёты подавались, он их принимал и был спокоен.
— А Пров Матвеич часто у вас бывал? — спросил я старосту.
Впервые за весь разговор в лице Данилы что-то мелькнуло. Что-то подозрительно похожее на ненависть.
— Бывал, — сказал он. — По осени. Оброк собрать приезжал. В другое время мы его не видали.
Ну, собственно говоря, что и требовалось доказать. Нет, с этим Провом Матвеичем надо определённо перекинуться парой слов.
— А пустошь? — Я мотнул головой в сторону пригорка. — С неё вообще никакого толку нет?
Данила помолчал секунды три. Я прямо физически ощутил, как он напряжённо пытается понять: с какой стати барину стала интересна пустошь.
— Так нету, конечно, — сказал староста наконец. — Мёртвое место. Скотину там не пасём, не ест она енту траву. И воду не пьёт, понюхает да отходит. Оно словно мёртвая земля. Иной раз там дым появляется, так тогда вообще не суёмся. Только…
Данила вдруг осёкся, задумался. Будто сомневался, говорить барину или нет. Потом всё же продолжил:
— Только иной раз бабы землю берут да печи топят. Оно ведь горит, чёрное-то. Медленно горит, долго, жар даёт добрый. Только воняет, спасу нет, и печь потом чистить замаешься. Дык… — Староста глянул на меня исподлобья. — Грех невелик, ваше сиятельство, оно ж пустое место, никому не надобно…
— Совершенно без претензий, — махнул я рукой. — Пусть берут.
А сам крепко задумался.
В общем-то, разговор со старостой вышел крайне полезным. Горит, значит. Ну, стало быть, торф. Или что-то вроде торфа. Уголь всё-таки иначе себе представляю. С углём у меня ассоциируются шахты, которые тянутся в горную породу на десятки километров.
Чёрт… Срочно надо искать инженера или геолога. Кто тут может заниматься разработками. Если пустошь — это месторождение некоего горючего материала, с неё можно неплохо поиметь. Особенно когда всё организую по уму.
— Хорошо, Данила, — кивнул я старосте. — Можешь быть свободен. Насчёт той земли, что по бумагам числится, непременно разберусь. Даю тебе слово.
Он поклонился, развернулся и двинул было ко двору. Но в последний момент вдруг остановился, вернулся к тарантасу.
— Прощения просим, ваше сиятельство. Позвольте вопрос задать.
— Конечно, задавай.
— Прошлой осенью тут у нас люди чужие появились. Я Прову Матвеичу говорил, чтобы он барину передал. Так вы скажите, доносил управляющий про чужаков? А то больно странно они вели себя.
Я аж вперёд подался от таких новостей.
— Ну-ка, ну-ка, Данила, расскажи поподробнее. С Провом Матвеичем я не виделся, он у нас не работает более. Что за люди?
— Господа какие-то, — дёрнул плечом староста. — По осени уже, перед самыми холодами. Трое их было, с повозкой. И мужик при них, с лопатой.
— И что делали?
— Дык ходили. — Данила нахмурился, припоминая. — По оврагу, вверх-вниз. Копали в двух местах. Земли в мешочки собирали. Один, который в очках, всё в книжечку писал. Дня три, поди, были. Ночевали, говорят, в Епифани, а сюда приезжали. Кто такие, мы не спрашивали, не наше дело, барин, господ выспрашивать. Думали, землемеры. Приехали, померили, уехали.
— Как любопытно… — протянул я задумчиво. — Спасибо, Данила, что вспомнил и рассказал. Смотри, если снова незнакомые люди появятся в районе пустоши, хоть с лопатой, хоть без, сразу отправляй человека в Столпово. Прямиком ко мне. Я тогда уж сам разберусь.
— Понял, барин. — Староста снова поклонился и теперь уже с концами ушёл ко двору.
Тимофей флегматично разглядывал облака, Сенька залез обратно в тарантас и нетерпеливо елозил рядом. А я думал.
Вся картинка казалась уже не просто странной, а весьма подозрительной. Как-то удачно всё совпало: и люди незнакомые, и продажа земель, и разорение. Чуйка настойчиво шептала прямо в мозжечок: «Какая-то хрень, Андрюша. Какая-то хрень».
А я теперь точно для себя решил: чуйку надо слушать. Она не дура, плохого не посоветует. И вот как выглядел её совет на сейчас.
Надо ехать в Епифань и поспрашивать в трактирах или постоялых дворах, что за люди осенью там ночевали. Не абы какие, понятно. А те, что ездили сюда, к Гарёвке. Они, конечно, может, никому о своих действиях не отчитывались, но Епифань городок небольшой, так понимаю. По-любому кто-то что-то видел или слышал. Особенно обслуга в трактире. Эти всегда в курсе всех событий.
— Тимофей. Сколько вёрст до Епифани? — спросил я кучера.
Тот даже не удивился. Прикинул в голове и ответил:
— Вёрст десять, ваше сиятельство. Дорога добрая, быстро доедем.
— Поехали, — решительно распорядился я.
Сенька подскочил на лавке как ужаленный.
— Барин! Аркадий Петрович! Куды⁈ Темнеть же начнёт, пока в город съездим да воротимся! Батюшка граф серчать будут! И ужин…
— Ужин подождёт.
— Дык не подождёт! — с искренней болью возразил слуга. — Агафья сказала, ежли Аркадий Петрович заново сил не наберётся опосля Петербурга, она мне все вихры повырывает. Вот и узелок собрала. Можно откушать и к усадьбе потихоньку возвращаться.