Граф поневоле (СИ), стр. 24

Поднёс к глазам. На изломе виднелись волокна. Как будто спрессованное дерево, слежавшееся, окаменевшее.

Хм.

Торф, что ли?

Честно говоря, торф видел раза два в жизни, и оба раза в мешках, в садовом магазине. Вроде похоже. Хотя чёрт его разберёт.

Повертел кусок земли в пальцах, потом вытащил из кармана носовой платок, завернул в него рыхлые остатки породы, спрятал в сюртук. Надо найти того, кто разбирается в подобных вещах, показать. Пока не знаю, правда, кого, но что-нибудь придумаю. Всё-таки не средний век на дворе, должны уже быть какие-никакие геологи или инженеры, которые занимаются добычей всяких полезных ископаемых.

Удовлетворив своё любопытство, полез обратно, по тому же склону, с какого спускался. По дороге прихватил несчастного Сеньку. Тот смотрел на меня так, будто я только что на его глазах спускался в разверзшуюся адову пасть.

Тимофей ждал нас на облучке всё с тем же флегматичным видом.

— Место-то худое, барин, — бубнил Сенька, пока мы шли обратно к тарантасу. — Порченое. Тут отродясь ничего не росло. Люди говорят, ино раз по оврагу дымок стелется. Как есть порченое.

— Дымок? — Я завис на мгновение, пытаясь сообразить, в каких случаях такое может быть.

Самовозгорание? Ну ок. Возможно. Местные поджигают? На хрена? Они же не идиоты. Тем более по нынешним временам пожар — это не просто загорелось, приехали, потушили. Это для крестьян страшная беда. Рисковать бы не стали.

— Он самый, барин. Дымок. Она ж потому и зовётся горелой. — Сенька пожал плечами с видом человека, который объяснил всё исчерпывающе. — От дедов ещё пошло.

Горелая…

Я обернулся, ещё раз оглядел мёртвый склон, рыжий ручей, чёрную полосу в стенке оврага.

Что-то с этой землёй не так. Не в мистическом смысле, конечно — в практическом. Здоровенный кусок посреди прекрасного чернозёма вдруг не родит вообще ничего. И водица в ручье странная.

Причина должна быть. У всего есть причина.

Только вот какая именно, я, при всём своём богатом жизненном опыте, сказать не мог. В геологии разбираюсь примерно как свинья в апельсинах. Знаю, что бывает нефть, уголь, руда — и на этом познания заканчиваются. Ещё, пожалуй, уверенно скажу — вряд ли в Тульской губернии имеются месторождения «чёрного золота». Да и не так оно выглядит. Значит, остаются уголь и какая-то руда…

В общем, гадать можно сколько угодно, нужна точная информация.

Мы подошли к тарантасу, я оглянулся на слугу, который топал следом.

— Сенька. А деревня тут поблизости есть?

Он посмотрел на меня как на убогого.

— Дык есть, барин. Наша же. Гарёвка. Вон за тем пригорком, полверсты всего. — Сенька быстро глянул на Тимофея, наклонился ко мне совсем близко, а потом тихонечко спросил: — Аль запамятовали? Опять? Ваше сиятельство, Христом богом прошу, давайте к доктору съездим. Второй день ужо пошёл опосля того трактира, а вы всё ещё…

Сенька осёкся, опасаясь говорить вслух, что барин по-прежнему немного ку-ку.

— Не плети. Всё помню, — отмахнулся я с самым невинным видом. — Задумался просто. Поехали в Гарёвку.

Сенька вздохнул и полез в тарантас, всем своим видом показывая, что барская блажь приобретает угрожающие масштабы.

Гарёвка обнаружилась ровно там, где обещал Сенька — сразу за пригорком.

И вот тут я, честно говоря, слегка удивился.

Мозг, зараза такая, работает по принципу сравнения. Ему всегда нужен эталон. Эталоном у меня было Столпово, которое разглядывал вчера из тарантаса. Село выглядело просто, но добротно и основательно. Гарёвка на его фоне казалась бедной родственницей. Очень сильно бедной.

Населения в деревне было в разы меньше. Вдоль кривой улицы насчитал не больше пары десятков дворов. Срубов почти нет, больше мазанки. Крыши сплошь соломенные, местами провалившиеся и заткнутые чем попало. Плетни покосились, кое-где завалились совсем, и никто их, судя по всему, поднимать не спешил.

Да и живностью как-то скромно. По улице только суетливо взметались худые куры, а из-за одного плетня вышла не менее худая коза. Рогатая меланхолично пережёвывала кусок какой-то тряпки и смотрела на наш тарантас с выражением вселенской скорби на морде.

В общем, Гарёвка живёт в разы хуже, чем Столпово. Хотя поля здесь тоже имеются.

С ходу отметил ещё одну деталь. Во дворах не наблюдалось ни поленниц, ни штабелей с дровами — так, жалкие охапки хвороста.

Занятно…

Наше появление произвело эффект, которого я не ожидал.

Следом за козой со двора выбежала дородная девка в рубахе и юбке колоколом. Босая.

— Машка! Машка, стервь поганая, ну-к отдай рушник! — голосила девка на ходу.

Коза оглянулась через плечо, поняла, что сейчас её лишат наивкуснейшего лакомства в виде полотенца, и шустро рванула прямо навстречу тарантасу. Девка вроде бы ускорилась вслед за скотиной, но, увидев наш экипаж, резко остановилась. Потом громко ойкнула, крутанулась на месте и побежала обратно ко двору с такой скоростью, что только пятки засверкали.

Остальной народ отреагировал так же. Несколько женщин, крутившихся возле колодца с ребятнёй, похватали детишек за шиворот рубах и натурально кинулись врассыпную. Возле одного из домов появился мужик с топором в руке, но, как только увидел барский тарантас, не хуже той девки с козой развернулся на сто восемьдесят градусов и очень шустро двинул обратно.

— Чего это они? — спросил я вполголоса.

— Дык барина боятся, — пояснил Сенька буднично. — Ежели барин сам приехал, значит, либо оброк накинет, либо рекрутов брать будет. С чего б ещё ему в Гарёвку приезжать?

Я покосился на слугу, но комментировать не стал. Логика, в принципе, для местного населения, наверное, железная.

Мы проехали по улице почти до середины деревеньки, затем тарантас остановился. По моему, естественно, распоряжению.

— Старосту надо, — высказался я вслух, оглядывая пустую улицу. — Есть тут староста?

— Как не быть, — отозвался с облучка Тимофей. — Данила Куприянов. Ужо много лет.

Сенька соскочил с тарантаса и с явным удовольствием заорал на всю улицу:

— Данила! Данилу Куприянова к барину! Живо!

Никто не откликнулся. Деревня продолжала прикидываться вымершей. Даже ни одна занавеска нигде не колыхнулась.

Впрочем, хочешь не хочешь, а выбора у деревенских не было. Прятаться от барина бесконечно нельзя, надо посылать крайнего. Тем более что такой крайний имеется. Сам барин его и зовёт.

От ближайшей избы отделился и направился в нашу сторону мужик. Немолодой, лет пятидесяти. Шёл он не спеша и не суетясь. Приблизился, снял шапку, поклонился. Но без подобострастия. Затем выпрямился, посмотрел прямо на меня.

С характером, сразу видно, хоть и крепостной. Это хорошо. Такой будет говорить правду, даже если она не угодна хозяину.

— Ты что ж, Данила, — начал Сенька, подбоченившись. — Барина нашего, Аркадия Петровича, ждать заставляешь?

— Здравия желаем, барин, — произнёс мужик, игнорируя Сенькино выступление. — Вы уж простите, не признали. Его сиятельство Пётр Николаевич редко бывал, а вас так и не видали никогда.

— И тебе не болеть, Данила Куприянов, — кивнул я мужику.

Хотел было слезть с тарантаса, как и Сенька, но потом передумал. Наверное, барчук должен говорить с места, а не стоять рядом с крепостным, как с равным.

Твою ж мать… По-хорошему, мне нужен учитель, который расскажет все эти тонкости.

— Вот, угодья свои ревизирую. — Я сделал паузу, потом со значением добавил: — Оброк накидывать не стану. И рекруты мне не нужны.

Данила чуть шевельнул бровью. Отметил, что барин знает, о чём деревенские думают. Правда, было непонятно, напряг данный факт его или порадовал.

— Как скажете, ваше сиятельство, — поклонился он снова.

— Расскажи, как живёте, чем кормитесь.

Вопрос мой старосту явно удивил. Прежде барчук в деревню носа не казал, а теперь приехал, интересуется бытом крепостных. Точно какой-то подвох.

Однако на вопросы мои он ответил. Всё рассказал. Сухо, по делу, без жалоб — и это, кстати, произвело на меня впечатление.