Системный Рыбак 17 (СИ), стр. 28
Она открыла глаза. Волна пришла слабая, но собранная.
«Тэй’ла. Из Мшистого Грота». Пауза. «Я обязана тебе жизнью. Признаю».
— Ив, — сказал я вслух и толкнул смысл. — Винтерскай. Долгов можешь не признавать. Я просто не люблю, когда собеседников едят на моих глазах.
«Долг признан, — повторила она с упрямством, знакомым мне по Марен. — Ты вступил, когда я велела сидеть. Ты положил трёх. Ты дождался, пока я упаду, лишь потом взял мою охоту. Как должно».
Она замолчала так надолго, что я решил: разговор окончен. Потом пришла ещё одна волна, на этот раз твёрдая.
«Ты убил гончих Красных, чтобы спасти меня. Слуга Красных этого бы не сделал. Враг Красных друг Мшистому Гроту. И я обязана тебе жизнью. Я поручусь за тебя».
— То есть проведёшь меня в поселение?
«Проведу. Ты хотел учиться. Старшие решат, допустят ли тебя к камням».
Я моргнул. Вот оно, доказательство посерьёзнее ужина. Три убитые мной гончие сняли подозрение, а долг жизни дал Тэй’ле право за меня поручиться. Я кивнул.
— Ладно, с этим потом. Сначала тебя надо залатать и накормить, — сказал я, когда голос вернулся. — Что у вас вообще делают с такими ранами?
«Еда. Наша еда. Пустота из неё сама закроет».
Ну хоть с этим проблем не предвидится. Водоросли, семечки, масло, соль. На этот раз я добавил крошку кислого плода и, подумав, второй пучок водорослей. Раненым положена двойная порция.
Она ела, вцепившись в миску обеими руками и не отрывая от неё глаз. Так ест человек, который месяц не видел горячего. Хотя какое там горячее, водоросли были едва тёплые. Видимо, дело было в масле и соли. Когда она замирала с полным ртом, прикрыв глаза, струна во мне отзывалась в такт, будто через неё проходило то же самое, что вечером проходило через меня. Пустота из еды. Только она брала её всю, до капли, а я подбирал крошки с пола.
К концу второй миски рана на боку затянулась розовой кожей, поверх которой уже пробивался пепельный пух. Каталина за такой рецепт продала бы душу. Свою, мою и заодно чужую.
Перед выходом я собрал кухню, вернул Котёл с мисками в перстень и занялся собаками. Пять туш размером с быка, из которых две обгорели до черноты, а у первой Пустота съела полгруди. Оставлять такое на камнях я всё равно не собирался. То, что уцелело, стоило денег в любом городе: шкуры, кости, зубы, жилы, да и мясо, если разобраться. А если мы когда-нибудь отсюда выберемся, деньги мне пригодятся.
Перстень принял первую тушу с трудом, вторую с большим трудом, а на третьей упёрся. Склад внутри был забит. Пришлось вывалить на камни половину содержимого, тюки с сетями, свёрнутую парусину, ящики с ресторанной утварью, короба с пряностями, и заново уложить всё плотнее: кристаллы горкой в угол, свитки поверх, парусина сверху вместо крышки. Тэй’ла наблюдала за этим с таким лицом, будто я достаю из кармана лодку.
«Ты носишь склад на пальце».
— Наследство. Интересно, собаки влезут?
Влезли. Когда последняя из пяти туш ушла в камень, перстень сел на пальце чуточку теснее. Может, и померещилось.
Мы двинулись в путь. Тэй’ла шла впереди, щадя раненый бок, Рид за ней, а я замыкал с острогой на плече и жевал последнюю лепёшку. Нормы голодного времени официально закончились.
Тропу к поселению она знала назубок, как я когда-то свой остров. Мы обошли озеро по каменному карнизу, спустились в расщелину, о которой я даже не подозревал, хотя провёл на этом берегу полдня, и вышли к ущелью. Узкому, метров тридцать глубиной, с отвесными стенами и с той же чёрной коркой на дне. Между гребнями уже темнело.
Тэй’ла подошла к стене и шагнула в неё.
Просто шагнула, как в дверной проём. Камень принял её плечо, потом голову, затем пепельную гриву. Стена осталась прежней стеной, без единой трещины. Рид уселся перед скалой глядя на неё с большим недоверием.
Подойдя к стене, я её первым делом потрогал. Камень. Холодный, шершавый, из тех, о которые я месяц сбивал колени. Из стены высунулась мохнатая рука. Пальцы нетерпеливо пошевелились. Мол, долго ждать?
— Ага. Понял.
Закрыв глаза, я шагнул. Ощущение было как у ребёнка, которого протаскивают за руку через толпу: тесно, глухо, что-то шуршит по щекам, пока тебя ведут вслепую. Потом стало свободно.
Я открыл глаза, когда Рид ткнулся мне в ногу.
Впереди засветилось.
Туннель. Шириной в три моих роста, с потолком, который терялся в темноте, и с полом, покрытым мхом. По стенам росли лишайники и горели зелёным и голубым, как стрелки часов в темноте. Дальше, где туннель расширялся, с потолка свисали сталактиты, по каждому вниз стекала капля, а внизу ей навстречу тянулся сталагмит. Между ними, в зазоре с палец, висел мостик из капель.
Живое. Всё вокруг было живое. После месяца чёрной корки я шёл по мху и боялся наступать сильнее, чем нужно.
— И что, это всё ваше? — спросил я.
«Это Спуск. Мы ушли вниз, когда Красные заняли верх. Наверху остались тропы, вода, трава и мох для тех, кто ходит за травой».
— Ты ходила за травой.
«Я ходила за травой, — согласилась она, и в волне мелькнула досада. — Потом запахло твоим ужином».
Пройдя туннель, мы свернули в боковой ход. Тэй’ла там надавила ладонью на неприметный выступ, отчего стена отъехала. За ней снова туннель, снова мох, потом ещё одна стена. Сквозь неё я прошёл с открытыми глазами. Струны становились громче с каждым шагом. Я ловил их на ходу, между делом, как ловят муху в темноте. Мимо. Снова мимо.
А потом туннель кончился.
Пещера была такой, что в ней спокойно поместился бы весь Полуночный Раскол вместе с причалами. Потолок терялся в темноте, и там, наверху, что-то светилось скоплениями, как звёзды, только зелёные. Внизу лежал город.
Дома росли из стен и из пола, круглые, как капли, и светились изнутри тёплым жёлтым. Между ними стояли деревья, если это были деревья: толстые стволы без листьев, а на каждой ветке гроздьями висели светящиеся шары размером с кулак.
По улицам ходили меховые люди, сотни: одни несли корзины, другие тащили за руку мохнатых детей, а двое у стены явно разговаривали, судя по тому, как оба молчали и кивали.
Между уровнями города, а уровней я насчитал не меньше пяти, летали. Просто летали.
Местные стояли на плоских штуках, похожих на большие листья, и эти листья без единого звука несли их от одной площадки к другой. Один пролетел низко над нами, глянул вниз, и я разглядел в его глазах то же удивление, что было сейчас у меня.
Сказка. Другого слова у меня для этого не нашлось. После месяца в аду я вышел в сказку, и сказка на меня смотрела.
Что там Вульфрам говорил про сосуды разной степени безумия? Кажется, я только что понял, зачем прыгал с обрыва.
Тропа вывела нас к нижнему ярусу, к арке в скале. Арка была высокая, метров шесть, и по её ободу шли вставленные в камень бледные камни, круглые, с кулак, штук двадцать. Под аркой стояли пятеро охранников.
Ростом они были выше Тэй’лы на голову, каждый держал копьё. А вот с наконечниками выходила ерунда: там, где положено блестеть острию, воздух просто гас, точно как перед шаром в бою. Пустота, надетая на палку. Меня передёрнуло.
Стражи посмотрели на меня.
Я приготовился к тому, что сейчас начнётся: «Человек. Верховой. Сенсация.», но сенсации не случилось.
Отметив меня скользящим взглядом, стражи вернулись к Тэй’ле. Зато на Рида уставились все пятеро; копья качнулись в его сторону. Кот спокойно сел перед ними и показательно облизнулся.
Ну да. Люди для них давно не новость. А вот кот — новость.
И вдруг камни в арке зазвенели. Вслух, тонко, как бокалы на подносе, и вместе со звоном мне в голову вошла духовная речь, только совсем другая, чем у Тэй’лы у озера. Та еле долетала через два метра. Эта ударила разом, ясно и в полную силу, будто говорили прямо в ухо.
— Тэй’ла, ты привела верхового без согласия круга.
Она выпрямилась, насколько позволял бок.
— Он пришёл со мной. Я обязана ему жизнью. Он убил трёх Красных гончих, когда меня ранили. Я ручаюсь за него.