Системный Рыбак 17 (СИ), стр. 27

У меня в запасе нет тысячи лет. Мне бы только понять, как с Пустотой этой взаимодействовать и тогда…

— Слушай. Научи меня, — сказал я. — Я быстро учусь. Пустоту я уже чувствую, и могу её поглощать. Твой народ может научить, как начать, а дальше я как-нибудь и сам разберусь.

«Здесь этому не учат. Нужны камни, круг и старшие. Всё это есть в Мшистом Гроте».

— Тогда проведи меня туда.

Теперь ответ задержался, и вместе с ним пришло сожаление.

«Нельзя. Верховых в поселение не приводят. Среди вас бывают слуги Красных. Ты тоже можешь им служить».

Отказ всё равно бесил, хотя мне были понятны его причины. За месяц пути я мог придумать десятки причин и возможностей доказать, что я нормальный. Но сейчас с шаром мы только познакомились и чтобы убедить его, требовалось доказательство посерьёзнее ужина.

Я открыл рот, чтобы спросить, какое именно, и в этот момент со склона за озером посыпалось.

Сыпалось уже камнями, а не щебёнкой, как с приходом шара. Ну и кого там ещё принесло, чёрт бы его брал?

Рид взлетел на лапы первым.

Шар развернулся к склону всей тушей, и волна, которую он выдал, ушла разом всем: смысл в ней был один, короткий и грязный. На моём языке он звучал бы как ругательство, которым я в прошлой жизни встречал санитарную инспекцию.

По осыпи спускались собаки. Пять штук. Собаками я их назвал скорее по привычке. У тварей были по четыре лапы, хвост и каждая была ростом с быка. Да что говорить, эти пёсики в холке доставали бы мне до подбородка. Шерсть тёмно-рыжая, почти бурая, вдоль хребта стояла чёрная грива, и по ней бежали искры, как по остывающим углям, когда на них дунешь. Глаза светились. Горели сами по себе, жёлтым, как у гончих из одной старой игры, в которую я рубился в прошлой жизни между сменами. Только тех гончих я гонял мышкой по клеточкам, а эти шли по камням и оставляли за собой чёрные отпечатки, от которых поднимался дымок.

Чёрные долины, по которым мы топали целый месяц. Вот, значит, кто тут ходит и всё выжигает.

«Гончие Красных, — толкнул шар. — Низшие. Служат старшим. Они выследили меня. Я ушёл через воду, а потом ты начал жарить, и я…» Дальше смысл смазался, но досада в нём читалась ясно. Значит, гончие тоже были демонами, только низшими, звериным отродьем на службе у старших Красных. «Не лезь. Это моя охота. Сиди».

— Погоди. Ты один, а их пятеро.

«Один. Сиди, верховой».

Острога оставалась у меня в руках. Пальцы сжались на древке, и всё тело качнулось вперёд, туда, где спускались псы. Я сдержался. Просьба была ясная, а лезть со своим уставом в чужой дом я не люблю. К тому же его народ воевал с этими тварями тысячи лет, а я видел их первый раз в жизни.

— Рид.

Кот стоял, распушив хвост, и уже примерялся к первой собаке.

— Куда собрался? Не лезь. Ты месяц голодал, у тебя сил на одного мышонка. Наверх, живо.

Повернув ко мне голову, он прислал образ: себя огромного, с бронзовой шерстью и тремя хвостами, над пятью гончими. Потом картинка поблекла. Кот сам это почувствовал.

Фыркнув, он в три прыжка взлетел на скалу метров четырёх высотой, откуда только что сыпались камни. На самом краю кот обернул хвост вокруг лап. Потом поднял заднюю и принялся её вылизывать. Медленно и с достоинством. Всем своим видом он сообщал гончим, что они недостойны его внимания, а он тут вообще случайно.

Гончие сошли с осыпи на плоские камни. Шар покатился им навстречу.

Он именно покатился. Подобрав лапы, шар сорвался с места, как валун с горы, после чего полетел через поляну по прямой, набирая скорость. Когда первая собака кинулась наперерез, в метре от неё воздух перед шаром исчез.

По-другому я это не опишу. Кусок мира размером с дверь просто перестал быть. Случилось это тихо: серое ничто, плоское, как лист бумаги, и струна во мне отозвалась так, что заныли зубы. Гончая влетела в серое марево грудью и вылетела с другой стороны без груди. Всё, что попало в пятно, осыпалось пеплом, а остальное упало на камни и дёрнуло на последок лапами.

Ага. Значит, вот как выглядит Пустота, когда её используют для техник.

Вторая собака прыгнула сверху. Шар раскрылся ей навстречу пастью, той самой, в половину туловища, и зубы длиной с мой палец сомкнулись на собачьей шее. Хруст вышел такой, что Рид на скале прервал вылизывание. Шар мотнул головой, отбросил тушу и покатился дальше.

Две. За несколько секунд. Ну ничего себе любитель гарнирчика. Я стоял с острогой и понемногу менял мнение о мохнатом в сторону большого уважения.

И тут третья тварь атаковала сбоку.

Она шла по дуге, низко, вдоль кромки воды, и ударила в тот момент, когда шар только начал разворачиваться после броска. Челюсти сомкнулись на его боку, там, где под шерстью терялись задние лапы. Шар взвыл. Это был первый настоящий звук, который он издал за всё время нашего недолгого знакомства.

Он попытался откатиться, но собака, упёршись всеми четырьмя лапами, удерживала его зубами, продолжая рвать. Пепельная шерсть на боку потемнела, слиплась.

Четвёртая и пятая шли следом. Без спешки. Они уже знали, чем всё закончится.

Гордость гордостью, а смотреть, как у меня на глазах доедают собеседника, я не подписывался.

Я рванул вперёд.

Осыпь зашуршала под сапогами, три шага, пять.

Когда собака, державшая шар, повернула ко мне жёлтый глаз, я вогнал в него острогу. Все пять зубьев, до середины древка. Челюсти разжались. Я выдернул острогу, а туша повалилась набок, царапая когтями камень.

Четвёртая уже прыгнула, поэтому времени на замах у меня не оставалось. В лицо ударило жаром, когти прошли в ладони от моего плеча. Разворачиваясь, я выкинул навстречу левую ладонь с Пламенем.

Фиолетовый язык длиной в руку встретил собаку в воздухе и лёг ей на морду. Морда перестала быть мордой. Гончая ткнулась в камень уже мёртвой, пока огонь бежал дальше по гриве вдоль хребта. Искры в чёрной шерсти гасли одна за другой, будто моё пламя их выпивало. У этих тварей был свой жар. Но мой оказался горячее.

Пятая шавка притормозила. Она переводила взгляд с меня на горящую подругу, пока в её жёлтых глазах что-то происходило. Я не дал ей додумать. Пламя с ладони сорвалось хлыстом. Я мазнул им по камням, заставив собаку отпрыгнуть прямо в струю. Она горела, стоя на всех четырёх лапах, потом на трёх и наконец рухнула на камни.

Тишина. Огонь трещал под журчание ручья. Рид на скале закончил с лапой, затем потянулся во весь рост.

Я погасил Пламя на ладони и повернулся к шару.

Он лежал на боку. Под шерстью, слипшейся в тёмный колтун, что-то мокро блестело. Из меха торчал мелко дрожащий нос. Я присел рядом, пытаясь понять, где у этой туши рана, как к ней вообще подобраться сквозь шерсть длиной с мою ладонь.

— Тихо, тихо. Сейчас гляну.

Струна зазвенела.

Тише, чем при его атаке, зато длиннее: словно кто-то провёл по ней пальцем от края до края. Шерсть на туше пошла волнами. Она втягивалась. Свалявшиеся сосульки укорачивались, туша худела, вытягивалась вверх. Я на всякий случай отступил на шаг, потому что уже видел подобное превращение Рида. В такие моменты под руку лучше не лезть.

Секунд через десять на камне вместо шара лежала девушка.

Мохнатая. Та же серо-пепельная шерсть стала короткой, гладкой, как у котёнка, поэтому под ней проступило тело: длинные конечности, узкие плечи, рост примерно с меня. Лицо было почти человеческое: широкий плоский нос, огромные тёмные глаза без белков. От висков к затылку шерсть удлинялась, ложась гривой. Шерсть на боку, между рёбрами и бедром, была разорвана. Оттуда текла тёмная кровь.

Спрыгнув со скалы, Рид сел в метре от неё. Уши он держал торчком, а кончик хвоста подрагивал. В присланном образе шар стоял рядом с девушкой, между ними плавало густое кошачье недоумение. У самого в голове было то же самое.

Так вот что это было. Человек, ну или почти человек, у которого есть боевая форма, круглая, зубастая, пушистая и с тягой к водорослям и грибочкам. Такого йети я бы поставил на обложку журнала, если бы он не истекал кровью у меня под ногами.