Системный Рыбак 17 (СИ), стр. 15

Каждый Разлом вытягивал силу его души и вливал её в меня. Вульфрам вдобавок тратил волю на замахи, летающие молоты и попытки закрыть трещины, а «Терпение Рыбака» защищало мой разум от износа. Арифметика выходила простая, и считать старик умел. С каждой минутой он мельчал, а я наливался силой.

Летающие молоты осыпались искрами один за другим. Главный молот усох до кувалды, потом до молотка, а зарево за плечами Вульфрама опало. Вместе с оружием сдавал и сам старик. Он потерял исполинский рост, плечи сузились, а мышцы на руках опали. Алый шёлк, который недавно трещал на груди, повис на сгорбившемся теле. Напротив меня стоял уже дряхлый старик.

Подняв с плиты Острогу, я выбил последнее оружие из его руки. Вульфрам всё же замахнулся костлявым кулаком, и я перехватил его запястье.

— Уверен, что хочешь продолжать?

— Смеешь сомневаться в моей силе, сопляк⁈

Золотая наковальня на его груди вспыхнула. Вульфрам втянул в неё остатки зарева и вогнал всю собранную силу в пойманную руку. На один вдох он снова стал кузнечным исполином, который встретил меня на стене тотема. Пальцы побелели от жара и потянулись к моим глазам.

Я отпустил Острогу и ударил ладонью в некогда идеальный пресс с кубиками.

Багряный Разлом!

На теле Вульфрама раскрылась восьмая трещина, больше прежних. Багровые нити выпили собранный удар прежде, чем пальцы коснулись моего лица, а следом рванули из старика золотистый свет. Белое пламя на его руке погасло.

Вульфрам обмяк и превратился в дряхлого старика. Теперь он едва доставал мне до плеча, а рука в моей хватке стала тоньше рукояти Остроги. Он упёрся свободной ладонью в плиту, пытаясь подняться, но локоть подломился.

Я развернул его, уложил лопатками на плиту и занёс над его грудью ладонь. Чернота с багровыми нитями провернулась над самым сердцем, голодная и терпеливая.

— Невозможно, — прохрипел Вульфрам, глядя на воронку. — Я ждал тысячи лет… Я основал величайшую секту этих земель… И меня… какой-то рыбак…

Ну, «величайшая» это видимо только по его версии.

— Повар, вообще-то, тоже, — я присел рядом на корточки, не убирая руки. — А теперь слушайте условия, уважаемый дедуля. Повторять не буду.

Он замер, и я продолжил:

— Вариант первый. Ты служишь мне. Сто лет, честно и без фокусов. Через сто лет я нахожу тебе подходящее тело, свободное и без жильцов, и ты отправляешься жить дальше как обычный практик. Вариант второй, — я чуть опустил ладонь, и энергия Багряного Разлома зловеще зашевелилась на ней. — Я прямо сейчас допиваю твою душу до дна. Сил в ней ещё порядочно, мне они пригодятся.

— Служить? — старик дёрнулся и тут же замер, когда нити коснулись шёлка. — Я? Тысячелетний основатель? Мальчишке со второй ступенью?

— Мальчишке, который тебя здесь уложил, — уточнил я. — Соглашайся. Сто лет для души, которая прождала тысячи, это отпуск, а половина срока у тебя и так уйдёт на жалобы.

Вульфрам молчал долго. Угли в его глазах метались, как в раздуваемой печи, а внутри у старика со скрипом тащили к прилавку тысячелетнюю гордость.

— Пятьдесят, — выдавил он наконец.

— Сто двадцать.

— Что⁈ Ты же только что сказал сто!

— Ну, цены выросли, пока ты торговался.

— Сто! — рявкнул старик. — Сто лет, и ни днём больше! И тело не старше тридцати, с огненной родословной и целыми духовными каналами!

— По рукам.

Клятву он произнёс сам, а я внимательно слушал, на случай если там в формулировках проскочит что-то не то.

Древние слова шли тяжело, как жернова: остатком души, изначальным огнём и собственным именем Вульфрам поклялся служить носителю сто лет верой и правдой, без вреда и без обмана, не покушаясь на его тело и волю. С последним словом на груди старика вспыхнула печать: золотая наковальня в языках пламени, точь-в-точь как вышивка на шёлке. Печать провернулась, впаялась в душу и заодно стянула половину трещин от Разлома.

Клятвы в этом мире вещь весомая, небо следит за ними лучше любого нотариуса. Я убрал ладонь и поднялся.

— Добро пожаловать на службу, слуга.

— Сосуд с языком гадюки, — пробурчал старик, садясь. — За что мне это…

Договорить он не успел. Плита под нами загудела.

Гул шёл снизу, из самого фундамента, и нарастал, как прилив. Недостроенные стены дрогнули. А потом серый камень пошёл вверх.

Стены росли на глазах, ряд за рядом: невидимые каменщики клали кладку с бешеной скоростью. Серый камень наливался белизной, и по нему проступали прожилки звёздного света.

Плита раздалась вширь и превратилась в основание дворца. Из неё поднялись лестницы и террасы, а дворцовые крылья охватили внутренние дворы. Над ними выросли четыре башни, соединённые переходами, и в самом центре поднялся тронный зал. Его крыша раскрылась уступами, похожими на корону, и каждый уступ загорелся отдельным созвездием. От главных ворот к морям души сбегали семь лестниц, хотя сейчас воды хватало только двум.

Что это?

Это был дворец.

Я забыл вдохнуть. Вульфрам застыл рядом с открытым ртом, и впервые с нашей встречи его лицо утратило надменное выражение. Тысячелетний основатель смотрел на растущий дворец как человек, которому показали чудо.

Последний камень лёг на место, и гул стих. Посреди моего моря души, между тусклых звёзд, возвышался дворец Монарха. Белые ярусы охватывали моря, башни держали над собой созвездия, а семь лестниц связывали всё строение в единую форму. Я видел крепости кланов и храмы сект, но рядом с моим тотемом они выглядели тесными усадьбами.

— Это… — начал Вульфрам и осёкся.

— Тотем достроился, — сказал я медленно, сам ещё примеряясь к мысли. — Ментальная культивация растёт от закалки, а я тысячах битв поднимал её на спаррингах с демоническими аватарами. Видимо, наша с тобой драка довела её до предела. Тотем всё это ждал, пока хозяин дорастет. Хозяин дорос.

Вульфрам обошёл ближайшую колонну и посмотрел на меня с новым выражением, поглаживая ладонью белый камень. Смесь вышла занятная: пополам восхищение и зависть, а на самом дне тоска.

— Из легенд при жизни я знал только про два тотема, достроенных до дворца, — сказал он. — Оба принадлежали существам, чьи имена вычеркнули из хроник, чтобы потомки спали спокойно. А тут сопляк со второй ступенью… — он оборвал сам себя, покачав головой. — Судьба прямо издевается надо мной.

Мы прошли внутрь. За главными воротами нас встретил тронный зал, способный вместить целую секту. По стенам текли светящиеся реки, связывая изображения плота, сети, остроги и фигуры на троне. Галереи второго яруса выходили к обоим морям, а семь ворот в дальних стенах вели к лестницам, которые пока обрывались над пустотой.

В центре зала возвышался белый трон. Его спинка повторяла созвездие Монарха, а подлокотники изображали головы духовных зверей, которых я прежде нигде не видел.

Вульфрам медленно обернулся, пытаясь охватить взглядом весь зал.

— Даже на пике пятой ступени я не смог бы создать такой тотем, — произнёс он.

Я провёл ладонью по трону и впервые за эту ночь не нашёл подходящей шутки. Дворец вырос из моей воли, силы ментальной культивации, однако его масштаб превосходил всё, что я мог представить.

Какое-то время я просто стоял посреди собственного владения и дышал. Каждый камень тут вырос из моей закалки, из тысяч моих смертей на серой плите и миллионов чужих, а теперь складывался в дворец, достойный Монарха. Неплохо для парня, начинавшего путь со старой ветки-удочки и соломенной шляпы.

Потом я прикинул размеры хозяйства и повернулся к старику.

— Кстати, слуга, насчёт твоей службы. Жить будешь здесь.

— Разумеется, здесь, — Вульфрам приосанился. — Дворец такого ранга требует хозяйской руки. Я основал секту, я знаю, как управлять…

— Рука будет моя. А ты будешь дворецким.

Старик поперхнулся.

— Кем⁈

— Дворецким, — я обвёл рукой галереи. — Ну, то есть следить за порядком, присматривать за гримуаром и докладывать, если на дне моря что-то зашевелится, пыль вытирать и прочее. Форма одежды свободная, а жалование у тебя одно: каждый год службы приближает свободу.