Системный Рыбак 17 (СИ), стр. 14

— Хаос? — переспросил я.

— Разумеется. Это стихия Хаоса порожденная в Фиолетовой бездне и переносимая фиолетовым огнём, — старик отвернулся от воды. По его лицу прошла тень, которую он поспешил спрятать в бороде. — Впрочем, неважно. Скоро это всё будет моей заботой.

О, как. Выходит, фиолетовое пламя несло в себе ещё и силу хаоса, поэтому оно такое сильное и считалось особенным. На всякий случай я мысленно записал хаос в список вопросов, которые откладываешь на потом, а потом они приходят к тебе сами и с ножом.

— А тебе, мальчик, спасибо, — продолжил старик. — Ты сделал то, до чего за тысячи лет не додумался ни один из этих остолопов в алом шёлке.

— Просветите.

— Они жгли моё пламя и славили мою жертву, — Вульфрам развёл руками, и рукава качнулись, как два языка огня. — А ты поставил в очаг собственную душу. Огню безразлично, на чём гореть, ему важно, чтобы топливо было вечным. Твоя душа встала на место моей, и моя освободилась. Впервые за тысячи лет я стою снаружи пламени.

А вот тут, уважаемый, в вашей истории зияла дыра размером с ворота, и я в неё тут же полез.

— Нет, ну погодите. Легенда говорит, что вы отдали душу добровольно. Ради секты и ради потомков. Человек, который жертвует собой ради других, не называет учеников остолопами и не смотрит на чужое море души глазами покупателя.

— А ты неглуп, — старик улыбнулся, и от этой улыбки мне захотелось отмыть море души с мылом. — Хорошо, сосуд. Слушай правду. Смерть, мальчик, это грабёж. Колесо перерождения забирает всё: память, знания, культивацию, само имя. Тысячи лет пути стираются, как надпись на песке, а тебе выдают тело сопливого младенца и говорят: начинай сначала. Я поднялся выше всех в моих краях, я пребывал на пике пятой ступени. Я ковал техники, которые твои современники считают сказками. И что же, отдать всё это колесу?

— И вы спрятали душу в пламя.

— Я спрятал душу от смерти, — он кивнул с достоинством человека, обыгравшего само мироздание. — Пламя своё топливо никому не отдаёт: ни небу, ни колесу перерождений. Я рассчитал всё. Однажды пламя примет ученик с телом и талантом, достойными меня. Однажды очаг сменится, и я выйду. Оставалось лишь ждать, — он посмотрел на меня, и угли в его глазах разгорелись. — Признаюсь, я ждал кого-то из своей секты. Но ты… четыре стихии, крепкая воля, молодое тело. Судьба умеет извиняться за долгое ожидание.

— Ну, рад, что вам у меня нравится, — я демонстративно огляделся. — Только сосуд занят. Здесь живу я, и соседей не ищу.

— Соседей? — Вульфрам рассмеялся тем самым смехом, сухим и звенящим. — Мальчик, сосуды не выбирают себе жизнь, они отдаются по первому же приказу их истинного хозяина.

И его воля рухнула на плиту.

Море души прогнулось. Тусклые звёзды мигнули, по фиолетовому дну Первого моря пробежала рябь, а стены недостроенного тотема загудели от напряжения. Старик больше не выглядел сухоньким дедом в шёлке: он раздался вширь и ввысь, и за его плечами встало зарево, как над ночной кузницей.

Меня вдавило в плиту, заставив рухнуть и опереться о пол рукой и коленом.

Тысячи лет воли, сжатые в один пресс. Такое давление ломает разум практика второй ступени, как сухую ветку, и старик это знал, поэтому даже не торопился. Он шёл ко мне по плите неспешным шагом мастера, который проделывал эту работу столько раз, что заранее скучает.

Вот только я тоже кое-что знал.

Я знал, как умирать. Тысячи раз я умирал на этой самой плите под ударами демонических аватаров, а потом сам перебил десять миллионов их подобий, и каждая смерть по обе стороны учила разум держаться за себя. Чужую волю я тоже пробовал на вкус не раз: Багрот давил голосом, гримуар лез переписывать меня под себя, демоны били в десять глоток. А этой ночью ко всему прочему добавилось «Терпение Рыбака». Навык работал: там, где воля должна была стираться, как верёвка о камень, она держала.

Я выпрямил спину. Сначала до пояса, потом в полный рост.

— Крепкий, — с одобрением сказал Вульфрам и остановился в десяти шагах. — Даже жаль стирать такую волю. Утешься, мальчик: твоё тело послужит великому делу.

— У меня на это другие планы.

— У тел моих учеников тоже были планы, — он поднял руку, и воздух над ладонью потёк, наливаясь белым жаром. — Но они мне не помешали.

Из жара родился молот. Здоровенный, кузнечный, с рукоятью в мой рост, слепленный из чистой воли. Вульфрам подхватил его одной рукой, легко, как ложку.

— Лежать, — сказал он и ударил.

БАДАМ!

Я ушёл перекатом, молот же врезался в плиту. Всё море души подпрыгнуло: по серой поверхности разошлись круги, потому что камень на миг стал водой. В точке удара осталась вмятина с оплавленными краями.

Тут всё разум, не забывай. Его воля лепит молот, моя воля лепит меня. Побеждает тот, кто твёрже верит в собственные движения.

Молот пошёл по дуге снизу. Поднырнув под замах, я шагнул старику за плечо и ударил ладонью в открытый бок.

«Багряный Разлом».

Сработает ли Разлом на чистой душе, я не знал: аватарами демонов он кормился исправно, а здесь, где всё лепит воля, отозвался даже охотнее, чем снаружи. Знакомая чернота с багровыми нитями раскрылась под моей ладонью, и старика впервые качнуло. На алом шёлке, поперёк рёбер, легла трещина. Из неё хлынула сила души Вульфрама, которая здесь выглядела густым золотистым светом. Багровые нити втянули её в меня, и чужая мощь тёплой волной влилась в мою душу.

Вульфрам отпрыгнул и уставился на трещину. Потом на меня. В прогоревших глазах впервые за весь разговор появилось что-то живое.

— Демоническое искусство? — прошипел он. — В сосуде с родословной огня⁈ Кто тебя растил, мальчишка⁈

— Жизнь растила, — я стряхнул с ладони остатки багровых нитей. — Да вы не отвлекайтесь. Продолжим?

Он зарычал и обрушился на меня всерьёз.

Молот просвистел над плитой, а следом Вульфрам выбросил свободную руку. Из зарева за его плечами вылетели четыре молота поменьше. Они разошлись веером, зависли вокруг меня и ударили с разных сторон.

Ну да. Основатель секты, первый кузнец. Странно было ждать от него одного молотка.

Я потянулся к системному слоту, и Пятизубая Острога легла в ладонь. Здесь, в море души, её держала моя воля, зато вес и баланс остались знакомыми. Поддев первый молот между зубьями, я увёл его в плиту и, развернувшись на пятке, отбил древком второй. Два других прошли над плечом и у бедра, содрав с моего образа клочья тумана.

Шагнув следом за ними, Вульфрам обрушил главный молот сверху. Я принял рукоять на скрещённые зубья Остроги. Плита дрогнула, колени подломились, но острога выдержала. Скользнув вдоль рукояти, я достал ладонью старика под рёбра и оставил на алом шёлке свежий разлом.

Дальше время склеилось. Вульфрам гнал меня по плите, а его молоты заходили со спины, били в колени и пытались прижать к главным ударам. Вращая Острогу, я сбивал молоты с пути, ловил между зубьями и швырял друг в друга. Старик всё равно был сильнее. Один раз два молота сцепились вокруг древка, и Вульфрам достал меня волевым прессом в упор. Мир под веками побелел, однако, собрав себя обратно из чистого упрямства, я выдернул Острогу и вскрыл Разломом его плечо.

Трещины множились. Из каждой багровые нити вытягивали золотистую силу души и перекачивали её ко мне, пока Вульфрам лепил новые молоты взамен разбитых.

На второй раз он меня поймал. Летающие молоты загнали меня в угол между двумя арками, скрестились на древке и вырвали Острогу из рук. Вульфрам отбросил свой молот и сжал кулак. Воля стиснула меня со всех сторон, как толща воды на большой глубине, и мысли поползли по швам.

Перестав держаться в ширину, я стянулся в одну точку, в самое упрямое зерно, и переждал бурю на дне. Едва хватка ослабла на волос, я шагнул вперёд и провёл ладонью по его предплечью. Свежий разлом лёг поверх старого.

Вот тогда он понял.

Старик глянул на свою грудь, где из семи трещин продолжала утекать сила его души, потом на меня, вставшего после его лучшей хватки, и в прогоревших углях впервые мелькнул страх.