Криминалист 14 (СИ), стр. 8

Долежал открыл глаза.

— Вы думаете, я бежал из-за бронзы?

— А разве нет или из-за чего-то другого?

Он попытался усмехнуться, но у него не вышло, губы дернулись, он поморщился.

— Мне тридцать шесть лет, — сказал он. — У меня жена и двое детей. Я одиннадцать лет формую у дяди всякие безделушки за сто восемьдесят долларов в неделю. Вы приехали, я взял первое что попалось под руку и побежал. Вот и все, что со мной сегодня случилось.

— Вы стреляли в нас.

— Я ни в кого не целился специально. — Он произнес это торопливо, хотя было видно каких усилий ему это стоило. — Я стрелял в вагон. Просто чтобы припугнуть вас. Все три раза я попал в вагон. Если бы я хотел, я бы вас пристрелил обоих.

— Мистер Долежал, вернемся к чашам.

— Нет.

— Почему?

Он смотрел в темнеющее небо над путями.

— Потому что вы уедете в Вашингтон, — сказал он. — А я останусь тут.

Локхарт перехватил платок и нажал посильнее.

— Какое это имеет значение? — спросил он.

— Я хочу адвоката, — повторил Долежал.

Больше за весь вечер он ничего не сказал.

Санитары подняли его на носилки в четверть седьмого. Один из полицейских Маккиспорта сел в скорую помощь машину рядом с носилками, второй поехал следом на служебной машине. Полиция получила указание не спускать с него глаз и обеспечить конвой.

Локхарт вытер ладони о штанину и посмотрел вслед габаритным огням.

— Дайте время и он нам все расскажет, — сказал я.

— Не сегодня. — Локхарт убрал револьвер. — Сегодня он лежал на щебенке с дыркой в плече и думал не про нас, а про других людей. — Он повернулся ко мне. — Вы слышали последнюю фразу?

— Слышал.

— «Вы уедете, а я останусь». — Локхарт застегнул пиджак. — Так говорит человек, который боится кого-то больше чем полиции, ФБР и тюрьмы.

К мастерской мы вернулись, когда уже стемнело.

Локаст-стрит в темноте выглядела иначе. Фонари стояли через один, свет от них не доходил до тротуара.

Зато с другой стороны снизу, от заводских площадок у реки, поднималось желтое зарево. Оно стояло над крышами ровным заревом, словно от далекого пожара. Так небо в этом городе выглядело каждую ночь.

Дверь с медной ручкой открыла женщина лет сорока, соседка, как выяснилось. Ей уже позвонили из больницы и сообщили, что случилось.

Мартин Хорак сидел в кухне жилой половины, за столом, покрытым клеенкой в мелкий цветок. Мы вошли и он поднялся нам навстречу.

Он оказался невысокого роста, сухой как пергамент, с очень прямой спиной. Голова седая, коротко постриженная.

Руки крупные не по росту, с раздутыми суставами и с въевшейся в кожу краской, которую уже невозможно отмыть, как ни старайся. На среднем пальце правой руки старый широкий след от ожога в полдюйма, охватывающий фалангу неровным кольцом.

Говорил он по-английски правильно, но с расстановкой, ставя ударения не там, где надо.

— Фрэнк жив? — спросил он. — Мне сказали у него пулевое ранение.

— Жив, ничего страшного, — ответил Локхарт. — Сквозное ранение в плечо. Кость не задета. Через неделю выпишут.

— Кто в него стрелял?

— Я.

Хорак посмотрел на него. Потом устало кивнул.

— Садитесь. Будете чаю?

Мы не стали отказываться. Соседка поставила на стол три чашки и вышла из комнаты. В кухне пахло вареной картошкой и уксусом.

Локхарт начал рассказывать спокойно и по порядку. Мы из ФБР и в Питтсбурге нами расследуется убийство.

При осмотре места установлено, что убийцей использовался предмет определенной формы. Специалист по антиквариату указал на мастерскую Хорака как на одну из немногих в этой части страны, где такую вещь могут отлить.

Поэтому мы приехали задать пару вопросов. Однако при появлении агентов Фрэнк Долежал покинул здание через черный ход, с книгой заказов в руках, в ходе преследования оказал сопротивление и открыл огонь.

Хорак слушал, положив руки на клеенку. Когда Локхарт сказал про книгу, он поднял голову.

— Какую книгу заказов? Мою?

Я положил ее на стол.

Коричневый коленкор, потертые до белизны углы, корешок подклеен полосой брезента. На передней крышке приклеен бумажный ярлык с надписью выцветшими чернилами: «OBJEDNÁVKY».

Хорак смотрел на нее секунд пять. Потом протянул руку и провел ладонью по обложке, не открывая, просто провел, как проводят по столу, проверяя есть ли на нем пыль.

— Это книга моего отца, — тихо сказал он. — И его отца до него. Ее начали вести в девяносто седьмом году прошлого века, когда дед снял первый цех на Уотер-стрит.

— Фрэнк пытался утащить ее в машину, — сказал я.

Старик поднял на меня глаза. Тут я увидел, как человек может мгновенно измениться за одну секунду.

До этого он сидел растерянный, с той тяжелой замедленностью, какая накатывает на пожилых людей при плохом известии. А теперь он выпрямился еще больше и стал очень внимательным.

— Зачем он хотел это сделать? — спросил он.

— Мы надеялись услышать это от вас.

— Нет. — Он покачал головой. — Я спрашиваю, зачем он ее нес? В книге только заказы. Там нет ничего, кроме заказов. Вес, дата, эскиз и фамилия. Я веду ее сорок лет.

— Откройте ее, — сказал Локхарт.

Хорак придвинул книгу и раскрыл посередине.

Страницы разлинованы вручную, с полями, очерченными красным карандашом. Слева дата и фамилия, дальше колонки.

Вес шихты, вес готового изделия, угар, цена, отметка о получении. Справа, на широком поле нарисованы эскизы. Карандашом, мелко, с размерами в дюймах и в восьмых долях.

Почерк на этих страницах только один, мелкий, наклонный, с твердым нажимом.

— Это моя рука, — сказал Хорак.

Я перелистнул страницы дальше, ближе к концу. С некоторых мест в книге начал появляться второй почерк.

Крупнее, круглее, с плоским нажимом, шариковой ручкой вместо карандаша. Записи им делались не в графах, а поперек полей и в промежутках между строками. Эскизов при них не имелось.

Я развернул книгу к старику.

— Чей это почерк?

Хорак наклонился к столу. Достал из нагрудного кармана очки в металлической оправе, надел и поправил дужку за ухом.

Читал он медленно.

Я смотрел на его лицо и видел, как из него уходит цвет. Не мгновенно, а постепенно, секунда за секундой, как уходит вода из раковины.

Записи там были вот такие.

Четырнадцатое марта. Латунь, лом. Двести восемьдесят фунтов. Триста тридцать шесть долларов. Наличными. Без фамилии.

Второе апреля. Медь, лом, листовая. Сто шестьдесят фунтов. Двести сорок. Наличными. Без фамилии.

Девятое апреля. «Свет.» и только цифра.

Двадцать первое апреля. «Подсв. 4 шт., перепл.» Сто двенадцать фунтов.

И так далее, всю последнюю треть книги, десятками обозначений и надписей, за три с лишним года.

— Мистер Хорак, — сказал я. — Что означает «подсв., перепл.»?

Он не ответил.

— Подсвечники, переплавка?

Он снял очки и положил их на клеенку.

— Я лил эти подсвечники, — сказал он. — Не эти, а такие же. Сорок лет. Для святого Николая в Гомстеде, святого Иоанна в Брэддоке и греческого прихода в Дюкейне. Я знаю каждый, потому что делал их сам.

Он замолчал. Локхарт сидел не шевелясь.

— В апреле семидесятого у святого Кирилла в Клэртоне сняли ограду с алтаря, — сказал Хорак медленно. — Латунная, старая, чешской работы. В семьдесят первом в Дюкейне взяли из ризницы подсвечники и два кадила. Отец Ставрос звонил мне и спрашивал, не принесли ли их ко мне. Я сказал, что не приносили, да это и бесполезно, все знают, что я не приму, никто не понесет краденое в мастерскую, где эти вещи делали.

Он посмотрел на книгу.

— Я говорил так в семьдесят первом году. Стоя вот на этом самом месте.

Локхарт подался вперед.

— А что случилось потом? Вы не следили за книгой?

— У меня зрение все хуже и хуже, — просто ответил Хорак. — С шестьдесят восьмого года. Я делаю формовку и заливку, потому что мои руки помнят, что надо делать. Глаза для этого не нужны. А книгу уже два года как ведет Фрэнк. Я спрашиваю, записал ли он заказа? Он говорит, что записал.