Криминалист 14 (СИ), стр. 36

Николь взяла трубку после второго гудка, на фоне звуку я слышал, как на кухне бежала вода.

— Как вы долетели?

— Все хорошо. Ветер тут как в марте.

— Возьми у портье второе одеяло. У них всегда есть, только надо попросить.

Я рассказал ей про почтамт.

— И есть еще один, — сказал я. — Который стоит прямо и никогда не присаживается.

Николь помолчала.

— Это кто-то похожий на того о ком ты говорил раньше, — сказала она.

— Да, я уже знаю кто это.

— Ты вернешься к первому октября?

— К тридцатому, если тут ничего не случится.

Она сказала, что Брут разодрал угол ковра в гостиной, а Кассия при этом сидела рядом и смотрела на него с осуждением, но не вмешалась. Потом сказала, что прожектор на углу больше не мигает, потому что дело оказалось в патроне, а не в проводке.

Я лег во втором часу по чикагскому времени, но никак не мог заснуть.

Во дворе гостиницы какая-то ткань хлопала на ветру с одинаковыми промежутками. Я лежал и слушал звуки и думал про наш визит на почту.

В половине третьего я встал и подошел к окну.

Номер выходил во двор, но за низкой крышей соседнего дома открывался кусок города к востоку, до самого озера. Там стояли башни, черные прямоугольники с редкими светящимися окнами на верхних этажах, где до утра не выключают свет в коридорах.

Дальше, у воды, торчал недостроенный каркас небоскреба, голый, без стекол, с красными огнями на оголовке крана. Огни мигали не в такт, а вразнобой.

Над озером шли облака, низкие и быстрые. Они шли стеной, с северо-востока, нижний край подсвечен огнями города снизу, отчего казалось, что там что-то горит. Или взрывается.

Портье внизу, когда я спускался за льдом, сказал, не отрываясь от газеты:

— К четвергу придет.

— Что придет?

— Фронт. — Он перевернул страницу. — С озера. У нас всегда так в конце сентября, два дня тихо, потом за час налетает ураган со скоростью сорок узлов.

Я вернулся в номер и снова лег. До первого октября оставалось шесть дней.

Все это время мы должны просто ждать. Сидеть в зале почтамта, пить плохой кофе в управлении на Дирборн, проверять фамилии, звонить Ленцу и слушать, как он рассказывает про депозитный счет.

Так никогда не получалось. Я лежал и думал, что в такие вот пустые дни между делами обязательно что-нибудь случалось. И всегда что-то неожиданное.

Хлопанье во дворе прекратилось, стало слышно город. Где-то далеко, кварталах в десяти, проехала пожарная машина, сирена у нее долго была слышна, минуты две, пока машина не ушла за реку.

Я посмотрел на часы. Без четверти четыре.

Красные огни на кране над озером мигали все так же вразнобой. Я поймал себя на том, что считаю промежутки между вспышками, как считал недавно время после выстрела снайпера на крыше.

Потом я все-таки заснул, и мне показалось, что проспал я минут десять, а на самом деле четыре часа.

В восемь Корбин подал машину.

Глава 17

Штормовой фронт

Ла-Салль-стрит начинается от реки и упирается в здание Торговой палаты. На этом отрезке в восемь кварталов помещается весь финансовый Чикаго.

Дома стоят вплотную, по сорок этажей. Улица между ними лежит в тени до полудня. Ветер идет по ней как по трубе.

Корбин высадил нас у подъезда и уехал искать парковку, второй раз за сутки.

— Канал шестой, — сказал ему Локхарт. — Свяжемся когда выйдем.

Контора по страхованию титулов занимала одиннадцатый этаж. В вестибюле стояли мраморные стены до потолка, латунные почтовые желоба и лифтер в серой форме с золотым кантом.

Он спросил, какой этаж нужен, хотя все кнопки были у него под рукой. Нажал сам.

За стеклянной перегородкой на одиннадцатом этаже сидели двадцать женщин и перебирали карточки. Карточки лежали в деревянных ящиках, они стояли рядами на столах и уходили к дальней стене, где начинался стеллаж во всю высоту комнаты.

Это была картотека земельных участков округа Кук. На каждой карточке адрес, номер участка и вся его история с прошлого века. Всюду стучали машинки, выдвигали и задвигали ящики, везде стоял ровный деревянный стук.

Лестер Эйвери вышел к нам через две минуты.

Сорок два года, среднего роста, полноватый мужчины, в сорочке с короткими рукавами и в галстуке-селедке. Редеющие волосы зачесаны поперек макушки.

Очки в тонкой золотистой оправе. На нагрудном кармане пластмассовый держатель с тремя ручками и карандашом.

Он посмотрел на удостоверения без страха и интереса, как на документ, который надо заверить.

— Федеральное бюро, — прочитал он вслух. — Из Вашингтона?

— Да.

— Надо же.

Он привел нас в маленькую комнату для переговоров с клиентами. Тут стояли стол, четыре стула, на стене карта округа Кук. На подоконнике фикус в горшке, политый недавно, с блюдцем воды под днищем.

— Кофе? У нас машина в коридоре, десять центов.

— Спасибо, нет.

Эйвери сел, сложил руки на столе и приготовился слушать. Держался он спокойно.

Слишком спокойно для человека, к которому в девять утра приходит ФБР. Это само по себе кое-что объясняло, он не понимал, зачем мы пришли и даже не пытался угадать.

— Мистер Эйвери, — сказал Локхарт. — Вы работали в Уилмингтоне до семьдесят второго года.

— Четырнадцать лет.

— Кем вы работали?

— В конторе это называлось «оформитель корпоративных документов». — Эйвери усмехнулся. — На самом деле я подписывал бумаги.

— Объясните подробнее пожалуйста.

— Охотно. — Он откинулся на стуле. — Наша фирма регистрационный агент. К нам приходит адвокат из Нью-Йорка или из Филадельфии и говорит, заведите мне корпорацию. Для этого по закону штата нужно указать учредителей, а иногда и совет директоров. Клиент не хочет, чтобы там стояло его имя. Значит, нужны люди, согласные поставить подпись. Вот я и был такой человек.

— Сколько раз вы ставили подписи?

— Понятия не имею. — Эйвери снял очки, подышал на стекло и стал протирать платком. — Много. Сто? Двести? Я не считал. Платили двадцать пять долларов за подпись, сверх жалованья.

— Вы читали то, что подписывали?

— В первый год читал. Потом перестал. — Он надел очки. — Там всегда одно и то же, типовой бланк, цели создания, адрес агента, число акций. Меняются только названия.

Локхарт положил на стол фотокопию.

Карточка образцов подписей. Синие чернила, длинный хвост у «дж», смазанная концовка.

— Это ваша подпись?

Эйвери наклонился и посмотрел пару мгновений.

— Моя.

— Вы уверены?

— Конечно. У меня рука соскальзывает на «б», всегда, с детства. — Он показал пальцем, не касаясь бумаги. — Вот. Учительница по чистописанию пыталась это исправить еще в четвертом классе и не смогла.

— Вы знаете, что это за документ?

Эйвери снова посмотрел, на этот раз внимательнее, первый раз за разговор нахмурился.

— Это банковская карточка, — сказал он. — Образцы подписей.

— Верно.

— Я никогда не открывал счетов.

— Здесь стоит ваша подпись как распорядителя счета корпорации «Мэйфилд Инститьют оф Классикал Стадиз».

Эйвери молчал секунд десять.

— Я не знаю такой корпорации, — сказал он наконец. — То есть я, наверное, ее и правда где-то подписывал, но я вам честно говорю, не помню такую. У нас в конторе было тысяч восемь клиентов.

— А банковские карточки вы подписывали?

— Подписывал. — Он кивнул. — Да, подписывал. Их присылали пачками, нам их приносили в отдел. Мы расписывались, а потом шли к нотариусу через две двери по коридору. Он сидел на том же этаже.

— Вы ходили в банк?

— Какой банк? — искренне удивился Эйвери.

— В тот, где открывали счет.

— Никогда. — Он развел руками. — Мистер, я четырнадцать лет проработал в одном здании. Я в банк ходил только за своей зарплатой, в отделение на углу, по пятницам.

Локхарт достал вторую фотокопию, карточку «Тайдуотер».

— А эта подпись ваша?

— Тоже моя.