Криминалист 14 (СИ), стр. 26
— Что вы читали сегодня в газете?
— Ничего. Я не спал.
Я вынул из кармана вчерашний вечерний выпуск, сложенный вчетверо, и положил перед ним.
Первая полоса шла про пленки. Апелляционный суд предложил сторонам договориться миром и дал срок. Он уже вышел.
Белый дом на компромисс не пошел. Решение суда ожидается в ближайшие недели, никто не сомневается, каким оно будет.
Локхарт прочитал и поднял глаза.
— Пленки, — сказал я. — Восемь магнитофонов, поставленных в шестьдесят девятом. Все, что говорилось в Овальном кабинете четыре года подряд. Суд их затребовал, Белый дом упирается. Через месяц, через два суд их получит. А потом их получит специальный прокурор, комитет Эрвина, стенографистки и газеты.
— И что?
— Представьте себе человека, который в семьдесят первом или семьдесят втором сидел в этом кабинете и говорил там о своих делах. Не о взломе, а о своих делах. Он не знал, что его пишут, потому что о микрофонах знали семь человек. — Я сел напротив Локхарта. — Он узнал об этом шестнадцатого июля, как вся страна, из телевизора. И с этого дня он живет с одной мыслью, где-то в подвале лежит катушка, на которой есть его голос.
Локхарт молчал.
— Теперь прикиньте, что будет, если президент умирает сегодня, — сказал я. — Дело о пленках рассыпается в тот же день, суд требует их у него лично, а требовать больше не у кого. Бумаги умершего президента уходят в его архив и лежат там двадцать лет под замком. Комитет Эрвина останавливает слушания на время траура, а после траура их уже никто не возобновит в прежнем виде, потому что страна будет заниматься другим. Специальный прокурор остается с делом о взломе четырехсотдневной давности.
— И со стрелком, — сказал Локхарт. — Страна будет заниматься стрелком.
— Одиноким. Ветеран Вьетнама, инструктор по стрельбе, уволен из армии, живет один во Флашинге, приехал в Вашингтон и залез на крышу с винтовкой. — Я показал на карточку в конверте. — Лейси должен был лежать на этой крыше мертвым. Хаскинс попал ему в бедро, а должен был в грудь, тогда у нас сегодня не было бы показаний на девяти страницах. У нас был бы труп с винтовкой, с осветительным патроном, которого никто не стал бы разглядывать, вся страна знала бы, кто убийца, уже к утру.
Локхарт встал и отошел к окну. Постоял.
— Надо же как все обставлено, — сказал он. — Приманка, звук, выстрел. И все люди с улицы, которых можно нанять за деньги.
— И один человек, который все это устроил.
— Который ходит сам, — сказал Локхарт. — К Лейси во Флашинг, к Меррику домой. Не посредник, не курьер. Сам.
Он взял со стола сложенную газету и положил ее в карман пиджака.
— Митчелл. Вы уже знаете, как его зовут?
— Нет.
— Но знаете, что он есть.
— Знаю, — сказал я. — И скоро мы его возьмем.
Гловера завели в комнату четыреста семь в час дня.
Ночь он провел в камере предварительного содержания в подвале, это по нему никак не заметно. Рубашку ему вернули, ремень и шнурки нет.
Он вошел, посмотрел, какой стул ему предлагают, сел на него и положил руки на стол ладонями вниз. Спина прямая, плечи ровные, ноги вместе. Не напряженный, а привычный.
Опись вещей лежала передо мной на отдельном листе.
Бумажник из коричневой кожи. Сорок семь долларов. Водительское удостоверение штата Мэриленд на имя Томас Э. Гловер, Балтимор, Гилфорд-авеню. Карточка профсоюза сценических работников. Ключ от номера в мотеле на Нью-Йорк-авеню. Пачка «Кэмел», неполная. Спички. И пресс-карта.
Пресс-карту я разглядывал утром минут десять. Настоящая. Плотный картон, фотография, печать, срок действия до декабря.
Выдана «Чесапикскими телевизионными службами», Балтимор, Гей-стрит. Фирма существует, одна монтажная, павильон, шесть человек в штате, делает рекламу для местных магазинов и сдает людей в аренду большим сетям, когда у тех не хватает рук.
Хозяин фирмы утром ответил по телефону совершенно спокойно, Гловер числится у него с августа, взносы уплачены, к работе никаких претензий, а на «Мэйфлауэр» его отправили через агентство, когда у Си-би-эс заболел осветитель.
Никакой подделки. Ни в одной бумаге.
— Томас Гловер, — сказал Локхарт. — Правильно?
Гловер посмотрел на него.
— Сорок один год. Гилфорд-авеню, дом двести шесть. Правильно?
Гловер молчал.
— Вчера в двадцать сорок три вы стояли за камерой в бальном зале отеля «Мэйфлауэр» и стреляли в президента Соединенных Штатов.
Ноль реакции.
Локхарт достал сигареты, положил на стол, не закуривая.
— Вам зачитали права ночью, сержант расписался при вас. Вы можете говорить, молчать или требовать адвоката.
Гловер не потребовал адвоката.
Это удивило меня больше всего остального. Человек, не сказавший за пятнадцать часов ни одного слова, не произнес и тех двух, которые произносит любой карманник в первые три минуты.
Локхарт откинулся на спинку и замолчал.
Я сидел у стены и думал, что он сейчас начнет допрашивать. Он и не думал.
Прошло пять минут. Потом десять. Локхарт сидел, положив одну руку на стол, смотрел на Гловера без всякого выражения.
Не сверлил, не давил взглядом. Просто смотрел, как смотрят в окно поезда.
В коридоре прошли двое сотрудников, поговорили у двери и ушли.
На пятнадцатой минуте Локхарт встал, подошел к окну, открыл его на четверть и вернулся. Со двора ворвался уличный шум: грузовик, отбойный молоток на стройке через Пенсильвания-авеню, воркующие голуби на карнизе.
Прошло еще двадцать минут.
Гловер сидел ровно. Но на сороковой минуте он поменял положение ног. На пятидесятой посмотрел на свои руки и убрал их со стола на колени.
Локхарт этого будто не заметил.
В два часа он сказал:
— Кофе?
Гловер не ответил. Локхарт вышел, вернулся с двумя стаканами, один поставил перед собой, второй перед Гловером. Сел, отпил и снова замолчал.
Стакан перед Гловером стоял и остывал. Через час по краю у него пошла пленка.
В три пятнадцать Локхарт сказал, не меняя голоса:
— Лейси жив.
Плечи у Гловера не дрогнули. Он смотрел в стол.
— Кермит Лейси, сорок один год, Флашинг. Он лежит в госпитале на Двадцать третьей улице, у него дырка в бедре и девять страниц показаний. — Локхарт отпил кофе. — Ему сказали, что это учения.
Тишина в ответ.
— Меррик тоже говорит. Со вчерашней ночи. — Локхарт поставил стакан. — Он получил четыре тысячи двести чеком и думал, что покупал себе хлопушку.
Все равно молчание.
В четыре Локхарт достал из кармана мелочь и стал раскладывать ее на столе столбиками. Десятицентовые к десятицентовым, пятаки к пятакам. Выложил, сгреб и ссыпал обратно в карман.
Гловер следил за монетами глазами. Первый раз за три часа он на что-то посмотрел.
В шестом часу Локхарт встал и сказал мне у двери, вполголоса, но достаточно громко:
— Пойдемте. Он сегодня больше ничего не скажет.
Мы вышли в коридор. Дверь оставили приоткрытой, я успел увидеть, как Гловер поднял голову и посмотрел на пустой стул напротив.
— Он молчит не из упрямства, — сказал Локхарт, когда мы отошли. — И не потому, что боится проговориться.
— А почему?
— Потому что ему так велели. — Локхарт остановился у лестницы. — Упрямый упирается, если на него давить. Этот так не делает. Он отрабатывает инструкцию, молчи, не требуй адвоката, не называй имен, сиди и жди. — Он посмотрел на меня. — Человек, который вчера сорок минут держал палец на рычаге, а сегодня пятнадцать часов держит рот закрытым, кем-то очень хорошо обучен. И он ждет, что его вытащат.
— А вы зачем молчали весь день?
— Чтобы посмотреть, на что он обратит внимание. — Локхарт пошел вниз по лестнице. — Он посмотрел на мелочь. На двадцать центов. Значит, где-то внутри он все-таки напряжен.
На площадке он остановился.
— И еще. Он не спросил про Меррика. Ему безразличны Меррик и Лейси, он их не знает. А вот когда я сказал «Лейси жив» он не удивился, что тот жив. Он не знал, что кто-то вообще был на крыше. — Локхарт взялся за перила. — Ладно. Блокнот забрали из описи?