Абиссинец 1890. Том 8 (СИ), стр. 27

— Докладывай, — сказал дядька.

Я положил перед ним добытые бумаги.

— На первом месте было пусто. На втором — трое засаду готовили. Подошли со стороны Лончаково. Судя по следам, они вышли чуть раньше нас. Расположились над дорогой, как раз где вы и показывали. Мы подобрались и сработали тихо, без стрельбы. Одного даже допросить вышло.

— Нас они видели?

— Разглядывали. Уже, кажись, стрелять собирались, но не успели, вот.

Дядька разложил бумаги и взял в руки книжку. Некоторое время листал ее, вчитываясь в обозначения, затем остановился на странице с цифрами.

— Даты, суммы, номера какие-то, — сказал я.

— Что-то новое допрос дал?

— Да нет, считай то же самое сказал, что и тот, кто в вас стрелял. За нашими головами охотятся, денег им за то пообещали немало.

— Хорошо, позже документы как следует изучу. Еще что при них было?

— Три Ли-Метфорда, патроны, ну и по мелочи.

Дядька поднял голову.

— И где те винтовки?

— На хранение пока оставили.

— Где именно, Андрей?

— Тут, у Ермолая Архипова. Тридцать патронов я взял к своей винтовке, остальное там лежит.

— А чего так? — Он отложил книжку.

— Решили, что таскать их в Хабаровку незачем.

Дядька смотрел на меня, ожидая продолжения.

— И в оружейку опять отдавать не хотелось, — добавил я. — Винтовки-то хорошие.

— С этого бы и начинал, — улыбнулся он. — Добре, пусть у вас остаются.

— Благодарствую, дядька.

— Номера их переписал?

— На обороте, вот тут.

Он перевернул листок, просмотрел и убрал его к остальным бумагам.

— И еще, Андрей, насчет винтовок Мосина. Опытные образцы нам так и не довелось испытать. Я оставил их у Степана вместе с ящиком патронов. Вернешься в Лончаково — проведете испытания с крестным и Албазовым. С Денисом Палычем я сегодня все обсудил; он, может, и сам до вашего возвращения успеет проверить. Журнал испытаний потом передашь мне. Главное, проверь, чтобы все документы были оформлены правильно.

Но это уже после Благовещенска. Сперва с нынешними делами управиться нужно.

— Добре, дядя, как вернемся, сразу займусь.

Мы выехали рано утром, еще затемно, с пятеркой венюковских казаков и новым возницей.

К Хору добрались пятого апреля, ближе к полудню. За два дня пути натаскаться пришлось, и тарантас несколько раз вытаскивали. Ночевали последний раз на небольшой почтовой станции. А здесь даже разгружаться пока не понадобилось, просто съезд жердями перегорожен и все тут.

Вехи зимнего хода лежали на берегу. Лед еще стоял, но местами уже тянулись длинные промоины. У берега снег пропитался водой.

— Сейчас не пущу, никак нельзя, — сказал перевозчик. — Ночью, может, подморозит. Утром поглядим, можно ли пройти.

Остаток дня просидели у переправы, на ночь потеснились в сторожке. Дядька устроился на лавке возле печи, мы втроем улеглись на полу. Венюковские казаки развели костер и дремали возле него, сменяя друг друга у лошадей.

На рассвете перевозчик прошел к реке с пешней.

— Людей с поклажей переведу. К промоине пойдем по очереди, там лодка.

— А лошади? — спросил Семен.

— Лед коня не выдержит.

— На той стороне нанять можно? — спросил дядька.

— У перевоза не у кого. Дальше искать самим придется. Собирайтесь, пока солнце припекать не начало.

Аркадий Игнатьевич подозвал старшего из венюковцев.

— Дальше мы сами. Благодарствую за помощь. Лошадей вернете Лузгину в Венюково, а тарантас с оказией отправьте в Лончаково.

Мы сняли свои вещи и приготовились.

Ночью мокрый снег схватился коркой. Перевозчик шел впереди, задерживаясь там, где пешня входила слишком легко. К лодке пришлось заходить немного в обход зимника. У промоины он бросил широкую доску, и я по ней передал Ильке первую суму.

Лодку с поклажей и нами двоими перевозчик провел через открытую полосу воды. На другом краю первым выбрался на лед, проверил выход и уложил вторую доску. Я отнес вещи на берег, а Илька вернулся с ним за дядькой.

Когда показалась лодка, я снова спустился к промоине. Дядька сидел на сложенном одеяле, саквояж лежал у него в ногах.

Перевозчик подвел лодку к доске. Я забрал саквояж, протянул дядьке руку. Он поднялся с помощью Ильки и поставил ногу на доску.

Под ее дальним концом хрустнуло. Доска накренилась, из-под льда выступила вода.

— Назад!

Илька удержал его и усадил обратно. Я отступил от края, поднимая доску. Сверху лед выглядел целым, а снизу он уже подтаял.

Перевозчик отвел лодку вдоль промоины и выбрал место для выхода. На этот раз доску уложили дальше от края, и мы помогли дядьке выбраться. Наконец на этот берег выбрался и Рыжий.

До Хабаровки по нашим расчетам оставалось два дневных перехода. Вот только дальше ехать было не на чем.

Глава 10

Муравьев-Амурский

Я поднял саквояж и переставил его подальше от мокрого снега. Семен стянул ремнем оставшуюся поклажу, а Илька задержал перевозчика:

— Куда за подводой идти?

Тот показал вдоль берега.

— По колее подниметесь, там двор хозяйственный. Бывает, возчики останавливаются. Только есть ли свободные, точно не скажу.

Дядька сидел на сухом бревне, опираясь локтем на колено. Было видно, что переход этот дался ему нелегко.

— Мы с Семеном сходим, — сказал Илька.

Я кивнул и остался возле Аркадия Игнатьевича.

Пока парни ходили, дядька изучал записи в книжках, делал пометки в своей и бубнил себе под нос. Я развел небольшой костерок, чтобы согреться: от реки тянуло сыростью и дул холодный ветер.

Илька с Семеном вернулись с возчиком и пустой подводой, в которую была запряжена рыжая кобыла.

— До Кии довезу. Дальше не возьмуся.

Он назвал цену. Дядька уточнил, где можно остановиться на ночь, и отсчитал задаток.

На дно подводы уложили свернутую одежду, сверху — одеяло. Аркадия Игнатьевича усадили поудобнее. Мы втроем пошли рядом. Местами приходилось подталкивать подводу: лошадке было тяжело на раскисшей дороге. К вечеру я уже не был уверен, что лучше: трястись на досках или месить грязь сапогами.

Вот и шестое апреля подошло к концу. Мы остановились на короткий ночлег, просушили вымокшие вещи и завалились спать.

Через Кию нас переправили на небольшой лодке: сперва Семена с Илькой и вещами, затем нас с дядькой. Возчик получил расчет и отправился обратно в сторону Хора. За рекой пришлось нанимать следующего. Только тут я понял, насколько у них отлажена система.

В Казакевичево вошли к вечеру седьмого апреля. В комнате гостевого дома дядьке помогли снять шинель и устроиться возле стола.

— Книжку убитого из саквояжа достань, Андрей.

Я вынул сверток и придвинул лампу.

Аркадий Игнатьевич разложил перед собой бумаги. Книжку в который раз читал долго. Потом вернулся к мартовским записям.

— Двести четырнадцатый…

Он перебрал свои документы, нашел нужный и положил рядом.

— Наш исходящий. И число тут верное.

Я наклонился. Под номером стояло направление, ниже — еще несколько цифр.

Дядька провел карандашом по следующей строке.

— А здесь отмена. Видишь, первый перечеркнут. Это уже новое распоряжение, взамен прежнего.

Возле последнего номера чужим почерком было приписано: «По сему».

— Чтобы старое известие с новым не перепутать?

— Именно.

Он сверил еще одну строку и поднес книжку ближе к лампе. На полях мелко значился другой срок выезда. В дядькином документе возле него тоже была поправка.

— А вот этого на дороге никто знать не мог.

— Почему?

— Предварительный срок был. Обсуждали в канцелярии, потом я намеренно его изменил. Исполнителям уже другой отправили.

Аркадий Игнатьевич еще раз посмотрел на дату.

— Ах ты ж, Сережа Линкин…

— Кто такой?

— Канцелярский служитель. На исходящих журналах сидит, копии строчит. В эти дни он замещал прихворнувшего письмоводителя. Все бумаги через него шли.