"Фантастика 2026-197". Компиляция. Книги 1-18 (СИ), стр. 621
Марсель кивнул.
– В детстве приступы были редкостью. А сейчас они случаются примерно раз в неделю. Чем больше я рисую, тем хуже мне становится. Неидеальные картины возмущают меня до такой степени, что я готов спалить их к чертовой матери вместе с домом, в котором они находятся. Но есть и идеальные – те, что успокаивают меня; помогают найти душевное равновесие. К счастью, в комнате, где развешано сто моих работ, лишь одна может опротиветь. Думаю, это успех.
Марсель самодовольно улыбнулся и поднялся с кровати с такой легкостью, будто не он несколько секунд назад говорил о том, что собственные картины медленно отравляют его.
Он подошел к мольберту, снял с него холст с изображением Кристины и заменил его чистым полотном. Затем поставил стул посреди комнаты и указал на него Жене:
– Садись.
Атмосфера в комнате изменилась до неузнаваемости. Женя и Марсель вели себя так, будто и не обсуждали Скарабея, его картины и то искусство, о котором в культурных кругах не принято говорить вслух.
«Искусство способно убить человека подобно умелому киллеру».
Женя послушно села на стул, хотя внутри все клокотало от невысказанных слов. Ей хотелось продолжить говорить, хотелось превратить монолог Марселя в диалог, но она не находила правильных и корректных слов. Как и любой художник, она мечтала стать известной, хотела зарабатывать хорошие деньги на картинах. Но теперь на реальных примерах поняла – общественное признание так же недолговечно, как цветение сакуры.
Женя поморщилась. Мокрая и холодная ткань джинсов плотно прилегала к телу. Из-за эмоционального разговора она и вовсе забыла, в каком виде пришла в гости.
– Не хочешь снять брюки? – серьезно спросил Марсель.
Пока Женя утопала в мыслях, он, видимо, наблюдал за ней, думая, какую же сюжетную композицию применить.
– Нет, – спокойно ответила Женя. – Я же сказала, что не буду позировать голой.
– Я не об этом, – Марсель подошел к шкафу и начал копошиться в вещах. – Надень мои вещи. Я кое-что придумал: и тебе будет сухо, и мне красиво. Вот это отлично подойдет.
Он протянул черные брюки свободного кроя и белую рубашку, пахнущую стиральным порошком. Женя неуверенно поднялась со своего места, взяла одежду.
– Признаюсь, меня сводит с ума твоя новая прическа. Я как увидел ее, так больше не могу думать ни о чем другом. – Марсель с восхищением коснулся волос Жени. – Она идеально будет сочетаться с этими вещами. Ну-ка, давай, не медли, переодевайся. Настало время экспериментов.
В предвкушении работы Марсель отвернулся к окну, чтобы не стеснять Женю. Пока та переодевалась, Марсель разглядывал на улице прохожих затуманенным взглядом. Перед его глазами вдруг вспыхнула картина – она была такой яркой, будто он уже нарисовал ее: Женя в мужской одежде расслабленно сидит. Ее ноги раздвинуты, взгляд устремлен вдаль, правая рука согнута в локте, отведена назад и закинута на спинку стула. Левая – расслабленно свисает между ног.
– Ты готова? – дрожащим голосом спросил Марсель. Ему не терпелось начать писать. Вдохновение проникло под кожу, начало щекотать нервы.
– Да.
Стоило Жене произнести это слово, как Марсель резко повернулся, пожирая ее глазами. Впервые в жизни ему не хотелось раздевать натурщицу; впервые в жизни он не желал рисовать голый живот и бедра. Ему нужен был взгляд. Уверенный взгляд пацанки. Только художник не учел одного – Женя лишь наполовину могла воссоздать образ, который он придумал за долю секунды.
– Так, – вздохнул Марсель, подойдя к натурщице, – посмотри на меня с вызовом. Взгляни на меня так, будто знаешь, что у твоих ног весь мир.
Пока молодой человек говорил, он взял Женю за правый локоть и отвел руку назад, опустив на спинку стула.
– Левую свесь.
Следом Марсель аккуратно раздвинул Жене ноги и тут же отошел от нее на два шага, чтобы издалека оценить получившуюся позу.
– Женя, ты смотришь на меня так, будто я тебя сейчас съем. Что за страх в глазах?
– Я пытаюсь! – взбрыкнула она. Было видно, что она изо всех сил старается пробудить в себе самоуверенность. Получалось с трудом. А точнее – не получалось вовсе.
Марсель с грустью отметил, что актриса из Жени никакая. И уверенность в себе была ей настолько несвойственна, что у нее не выходило ее даже разыграть.
Когда Марсель понял это, его взгляд слегка потух, но сердце продолжало гулко биться в груди. Художник уже нашел свой сюжет и не мог от него отказаться. Всего за секунду фантомный образ овладел его разумом и приручил, как бездомного щенка.
– Тогда разозлись, – сказал Марсель и вплотную подошел к Жене. – Разозлись так сильно, как только можешь. Вспомни о чем-то ужасном. Ну же!
Женя то краснела, то бледнела, а потом едва слышно выдавила:
– Не могу.
– Заранее прости.
– Что?
– Ты просрала свой талант. Ты могла поступить в Академию художеств, но вместо этого решила загнивать в архитектурном. Ты не имеешь права называть себя человеком искусства! Художником! Ты, Евгения Кац, будущий третьесортный клерк, который будет создавать бездушные, отвратительные здания!
– Заткнись! – Женя вскочила со стула, оттолкнув Марселя. Ее глаза наполнились слезами. – Замолчи! Ты ничего не знаешь! Кто ты вообще такой, чтобы так со мной говорить?!
Вдруг ее слезы исчезли. Вместо них в глазах заплескалась ненависть.
– Да-а-а, – с благоговением выдохнул Марсель, вновь приблизился к Жене и, надавив на плечи, заставил вернуться на стул и принять нужную ему позу. – Да-а-а! Вот оно! Замри так, Евгения!
Марсель в три больших шага отошел от натурщицы и схватился за кисть.
– Что? Ты будешь рисовать меня без эскиза? – удивилась Женя.
– Молчи, – только и сказал тот, возвращая Жене вдруг позабытую злость. – Я работаю в тишине. Ни звука больше!
Сжав губы в тонкую линию, Женя вздохнула и с вызовом взглянула на художника, даже примерно не представляя, в каком стиле тот собирался ее рисовать. Теперь ее возмущало в нем все: самоуверенность, отсутствие карандаша в руке, привлекательная, но такая смазливая внешность. И точные взмахи руки.
«Сволочь, как он мог мне такое сказать? Самовлюбленный болван!»
Женя вдруг снова вспомнила детство. Уже тогда она считала, что в младенчестве Марсель научился держать кисть раньше, чем столовую ложку. Она даже завидовала ему. Жене тоже хотелось создавать из красок что-то стоящее, а не то, что получалось у нее, – неясные очертания лиц, смесь стилей на одном холсте, отсутствие цветовой гармонии, бликов и теней. Она не умела обращаться с красками. Она их совсем не чувствовала.
Но вместе с тем Женя помнила, как минутами ранее Марсель говорил об искусстве; она помнила багровое лицо, учащенное дыхание; она помнила его неконтролируемые приступы агрессии и почти маниакальное поклонение себе. Чтобы рисовать так, казалось бы, легко и умело, Марсель жертвовал собой и своим здоровьем.
«Чтобы что-то получить, нужно сначала что-то отдать», – думала она и не заметила, как постепенно успокоилась. Злость заменило глубокое сочувствие. Она начала жалеть Марселя и даже позабыла его обидные слова в свой адрес.
Марсель будто и не заметил смену эмоций на лице своей натурщицы. Он вообще глядел на Женю лишь изредка, время от времени приговаривая:
– Если не разозлишься, заставлю раздеться.
В такие моменты Женя начинала думать о сестре, и ей уже не приходилось изображать ненависть.
3
Женя вышла от Марселя с ощущением, что из нее выкачали всю энергию. Она не могла ни руки поднять, ни слова вымолвить. Хотелось только одного – доехать до кровати и упасть на нее ничком, притворившись мертвой, чтобы никто не трогал. Еще и Академия молчала. Не было ни сообщений, ни звонков от ее сотрудников. Все удручало.
Дождь закончился, на смену темным грозовым тучам пришли серые облака. Они уже не казались такими устрашающими и враждебными, как те, что привели за собой ненастье. Правда, вдалеке еще громыхало и сверкала молния.