"Фантастика 2026-197". Компиляция. Книги 1-18 (СИ), стр. 620

– И после этого и поползли те слухи? – уточнила Женя.

– Да. Так вот, один из недругов и завистников Скарабея пустил слух, что девушка убила себя из-за «влияния картины». Якобы внутри заточен сам Сатана. Поэтому коллекционеры, у которых были полотна художника, сожгли их, дабы избежать страшного рока. Но многие об этом потом сильно пожалели.

– Пожалели? Но почему?

– Примерно в пятидесятых годах в Париже один из молодых искусствоведов-экзорцистов, прости господи, доказал, что в картинах Скарабея нет никаких тайных смыслов, способных навлекать беды. Как «эксперт» это сделал? Без понятия. Сомнительное исследование, знаешь ли. Как и «должность» человека, который всем этим занимался. И все же стоит отдать ему должное – через несколько лет картины Скарабея сильно возросли в цене, о проклятиях говорить перестали. Правда, самих картин не было. Их ведь все сожгли.

Только в начале этого века выяснилось, что в мире до сих пор существует последняя картина Скарабея. Автор оставил ее безымянной, но общество назвало шедевр «Дьявольскими глазами». Это та картина, о которой я упоминал ранее. По слухам, именно ее приобрел несчастный и не заинтересованный в дочери предприниматель. Обидно, правда, – картину нашли, но спустя семьдесят лет никому не было дела до Скарабея. Художника забыли. Только некоторые вздыхали, когда слышали этот псевдоним.

Что еще любопытно, мой знакомый по Академии говорил, что «Глаза» не единственная сохранившаяся работа Скарабея. По словам однокурсника, «у друга его отца есть коллега по работе, у которого у бабушки по маминой линии есть соседка, и вот она-то знает про другие сохранившиеся картины». В общем, непонятно – правда это или бред. Но все может быть. Думаю, есть коллекционеры, которые не уничтожили приобретенные шедевры, а спрятали, чтобы к ним не нагрянули священники для изгнания из холстов неупокоенной души.

– Как думаешь, сколько могут стоить эти картины? Хотя бы примерно.

– Они бесценны.

– И все же? Хотелось бы конкретики.

– Тогда не очень дорого. Это ведь не Дали. Мне кажется, его картины дешевые, что совсем неправильно. Скарабей заслуживает другой участи. Его работы должны висеть в музеях.

– А тебе никогда не хотелось увидеть «Глаза»?

– Хотелось, до дрожи хотелось. Ты же знаешь, я обожаю дадаизм и сюрреализм, а увидеть их истоки – это же наслаждение. Но я видел лишь ее изображение в интернете и…

Марсель разминал пальцы рук, пытаясь найти подходящие слова.

– Однажды в университете мы с однокурсниками обсуждали «Глаза» Скарабея и пришли к мнению, что работа наделена необъяснимой силой, – наконец продолжил парень. Он начал расхаживать по комнате. Все его тело напряглось, как гитарная струна. – «Глаза» сводят людей с ума. Возможно, Скарабей и правда наделял свои картины чем-то уникальным, и это «уникальное» действует на всех, как яд. Можешь считать меня психом, но я уверен: мы недооцениваем силу искусства. Мы не понимаем, на что способны наши работы! Они могут спасать и убивать людей! В наших руках оружие, Жень! Карандаши, кисти и краски – настоящее оружие! То же самое касается и книг. Писатели создают истории, заинтересовывают людей и в итоге завладевают их умами. Читатели готовы на ножах отстаивать свои любимые произведения. Разве это нормально?! Искусство – великая вещь. Поистине смертоносная.

Марсель говорил на повышенных тонах, его грудь походила на морские волны во время шторма – она вздымалась часто и резко. Он явно наслаждался собственной речью и тем, что его внимательно слушали.

Женя не смела пошевелиться. Она будто приросла ногами к полу и лишь наблюдала за другом детства, который с каждой минутой казался ей все более чужим.

Проходя мимо холста, где он изобразил обнаженную Кристину, Марсель остановился и глубоко вздохнул. Он глядел на картину не меньше трех минут. За это время его лицо приобрело умиротворенное выражение, грудь успокоилась, а тело расслабилось.

– Прости, Женёк. Что-то я увлекся.

Не дождавшись ответа, Марсель быстрым шагом покинул комнату, оставив дверь открытой. Вскоре в ванной, которая находилась рядом, зашумела вода.

– Бывает, – уже самой себе пробубнила под нос Женя и тяжело вздохнула.

Ее не удивило состояние друга, ведь где-то глубоко внутри она разделяла его точку зрения, понимала и принимала довольно экспрессивную реакцию тела на мысли. Женя верила, что искусство способно как спасти человека, так и погубить его.

– И все же странно, что про такого художника забыли, – сказала Женя, когда Марсель вернулся в комнату.

– Почему забыли? – нахмурился юноша. – О нем не забыли.

– Критики – да, а простые люди ничего не знают о таком художнике, часто слышат его имя впервые.

– На Западе не совсем так. Его помнят даже прохожие. Просто до России известность Скарабея не добралась, – вздохнул Марсель. – Знаешь писателя Ричарда Марша?

Женя покачала головой.

– Впервые слышу.

– А ты вообще как, читаешь?

– Да.

– Любишь английскую литературу?

– Ну да. Люблю. При чем тут это? Мы говорим о картинах.

– Ричард Марш – самый популярный английский писатель конца девятнадцатого – начала двадцатого века. Самый продаваемый и самый работоспособный – написал около 80 романов. Работал в одно время с Бремом Стокером и был намного известнее него. Стокер даже рядом не стоял с Маршем. Однако сейчас все наоборот – про Марша почти все забыли в отличие от Стокера. Даже в Англии. Я уже не говорю о России – тут опубликовали один его роман «Жук» и… нет даже страницы в Википедии. Представляешь? Самый популярный и многогранный писатель. Никто про него не знает! А я читал его роман – поистине великолепная вещь.

Марсель говорил очень быстро и эмоционально. Его обычно спокойное и бледное лицо покраснело, на шее пульсировала вздувшаяся вена.

– Так что вот – со Скарабеем такая же история. Забывают даже самых популярных! Забывают гениев. Забывают тех, кто ни в коем случае не должен быть забыт. И вина тут отнюдь не людей искусства, а тех, кто их окружает. Про Франца Кафку тоже бы никто не знал, не опубликуй друг его романы и не заговори о нем. Существует много разных нюансов. И в такие моменты я злюсь! Очень сильно злюсь! Зачем я вообще пишу? Для чего? Умру, а все про меня забудут, никому не будет дела до моих работ. И когда я думаю об этом, мне сразу кажется, что я недостойный и картины мои – полный хлам. – Абдулов присел на край кровати и сжал кулаки. – Порой я не могу контролировать эмоции. Они буквально сжирают меня изнутри. Все клокочет, звенит, грудь пылает. Однажды в приступе гнева я в клочья разорвал картину, которой до этого восхищался. Просто на долю секунды она показалась мне безобразной, и я ее уничтожил. А потом понял, что натворил, и месяц не выходил из комнаты, не мог найти в себе силы смотреть на этот бренный мир. Лежал и даже не поворачивался к холстам и кистям. Это было около двух лет назад. А когда более или менее пришел в себя, рассказал об этом Арсению. Он посоветовал обратиться к психотерапевту, я отказался. И отказываюсь до сих пор. Но… творчество убивает меня, Женя. Медленно, капля за каплей. И когда я думаю, что мои страдания напрасны, что меня забудут через день после того, как закопают в могилу… Это вызывает новые приступы гнева. Приступы бессилия. Если уж забыли Калверта Телфорда, забыли Ричарда Марша, а я… я всего лишь Марсель Абдулов… кусок говна, а не талант.

– Не говори так, ты талантливый! И с детства был чересчур требовательным к себе. Думаю, сейчас просто пора направить себя в нужное русло, начать искать внутренний баланс, – спокойно сказала Женя, не отводя взгляд от друга детства.

Она прекрасно помнила, с какой ненавистью он отшвыривал от себя неудачные работы и с каким болезненным восторгом смотрел на те, что получались даже лучше, чем он ожидал. Чрезмерная эмоциональность была ему присуща всегда, как и умение правильно держать кисти. Видимо, семя самолюбования поселилось в его сердце уже тогда – в начале его жизненного пути. А сейчас все только усугубилось. Приобрело разрушительные масштабы.