"Фантастика 2026-197". Компиляция. Книги 1-18 (СИ), стр. 614
«Я хочу помириться с Женей, поэтому отложу разговор на потом. Не хочу снова ругаться и выяснять отношения», – решил Арсений и внимательно посмотрел на подругу детства – та с восхищением и растерянностью рассматривала кофейный сервиз.
Сафонов засмеялся.
– Не удивляйся такому сервису. К нам приходят разные люди, и мы всегда угощаем их как подобает. А ты мой друг. И я хочу произвести на тебя впечатление, чтобы ты еще больше восхитилась местом, где я работаю.
– Выкладываешь все как на духу. Никакой загадочности.
– Многие люди скрывают истинные чувства, прячутся за масками. Я не хочу быть в их числе. Мне хватило. Теперь я другой, Жень. Ты разве этого не заметила? Я открытый человек и больше в состояние, из которого выбрался с таким трудом несколько лет назад, ни ногой.
В детстве, когда они только познакомились, Арсений, даже несмотря на смерть отца и на трудности из-за переезда, отличался от других ребят: был более открытый, разговорчивый, никогда не скрывал чувства. Он жил в России, но больше походил на итальянца, чем на русского. Его не понимали ни сверстники, ни старшее поколение.
«Ты слишком эмоциональный. Иногда нужно скрывать, о чем ты думаешь. Будь сдержанным. Воспитанный юноша не должен так громко смеяться. Где твои манеры? Не улыбайся незнакомцам. Не говори это. Не делай так».
Общество Камска не принимало мальчика, в котором бурлила итальянская кровь. К тринадцати годам Арсений закрылся в себе, говорил только по делу и перестал демонстрировать бойкую натуру. Даже с Женей он вел себя сдержанно, лишь изредка давал волю чувствам.
Париж и парижане изменили Арсения. Они показали ему, что не стыдно говорить о том, о чем думаешь. Стыдно улыбаться, когда хочется грустить.
– Ты не изменился, ты снова стал собой, – наконец ответила Женя.
Арсений кивнул, сделал глоток кофе. Повисла неловкая пауза, которую прервала Женя:
– Арс, я пришла не просто так. Мне нужно с тобой серьезно поговорить.
– Да?
– Ты ведь подрабатываешь в той же художественной студии, где и Кира?
– Не совсем. Я по-приятельски ее заменяю, когда она не может проводить занятия.
– Ого, а мне местный администратор сказала, что ты преподаешь.
– Нет, я работаю только тут.
– Теперь ясно, мне просто хотели запудрить мозги твоими дипломами, – вздохнула Женя. – Но подожди… Как так получилось, что ты начал заменять Киру? Как вы вообще встретились в Питере? Почему начали общаться? В детстве, когда мы с тобой приходили ко мне, максимум, что делала Кира после твоего приветствия, – так это кивала.
– Оказывается, Кира была постоянной посетительницей этой галереи. Впрочем, как и многих других в городе. Она всем без разбору предлагала свои картины.
– И Роберт Маратович купил у нее что-то?
– Две или три, не больше. Дело в том, что ее творчество не очень подходит этому месту. Сама понимаешь – тут в основном яркие картины. Роберт не жалует тоску и ужасы. – Арсений сделал очередной глоток кофе. – Ну и вот, месяц назад я приехал в Питер по работе. Буквально через пару дней в галерею пришла Кира. Я узнал ее первый. Она же долго не могла вспомнить, кто я такой.
Арсений ухмыльнулся.
– Очень похоже на Киру. – Женя кивнула.
– Меньше чем через неделю она вернулась и попросила заменить ее на занятиях. Я согласился. Мне не сложно. Сейчас я заменяю ее уже во второй раз. И, думаю, не в последний.
– В художественной школе даже своя листовка есть со всей информацией о тебе.
Арсений махнул рукой.
– Понты.
Женя отпила кофе.
– То есть ты вообще ничего не знаешь о жизни Киры?
– Да, ничего, – вздохнул Арсений и потер виски. – Единственное, что мне известно, – она увлеклась сомнительным, но гениальным художником.
– Художника зовут Скарабей?
Арсений приподнял брови:
– Так ты тоже в курсе про него?
– Есть немного. Что он представлял из себя при жизни?
– Его жизнь спрятана за семью печатями. Помнишь цитату Дюран-Рюэля из моего кабинета? Так вот, это как раз тот случай, когда жизнь художника становится предпосылкой его популярности. О Скарабее мало что известно, кроме того, что зовут его Калверт Телфорд, он внук известного торговца картинами. Родился в тысяча девятьсот одиннадцатом году, а умер в тридцатом по собственной воле. Европейские ценители искусства обожают его работы, а вот в России о нем никто не знает. Хотя это странно – картины Скарабея поистине прекрасны. В Европе и Америке за них голову готовы отдать. Критики даже поговаривают, что именно он первый художник, кто начал писать в жанре сюрреализм. В общем, несмотря на молодой возраст, это был человек с большой буквы в мире искусства.
– Хорошо, допустим. Но он точно умер в тридцатом? Не позже?
– В тридцатом. Другие варианты даже не рассматриваются.
– Мне тут показали картину Скарабея. Но она написана в тысяча девятьсот тридцать шестом году, – заметила Женя.
– Бред. Если написана в этот год, то она не может принадлежать тому Скарабею, о ком мы говорим, – возмущенно воскликнул Арсений.
– Вот именно. Но стиль…
– Как называется картина? – спросил Арсений, доставая из кармана брюк телефон.
– «Кораблекрушение».
– Нашел. – Арсений скрючился в знак вопроса, напоминая статую «Мыслитель» Огюста Родена. Он рассматривал фотографию картины не меньше пяти минут: то увеличивая пиксели, то уменьшая. – Ничего не понимаю. Так, дай свой телефон.
Женя протянула смартфон, и Арсений сразу открыл поиск в интернете.
– Попробуй найти «Дьявольские глаза», – попросила Женя.
Положив телефоны рядом друг с другом, Арсений начал изучать подпись художника. Он сверял каждый завиток. Потом принялся рассматривать технику рисования. С каждой пройденной минутой его лицо бледнело сильнее прежнего.
– Не может быть.
– Что?
– Ты права. Нет никаких сомнений, что эти две картины принадлежат одному и тому же художнику. Но это фантастика. И… и почему до этого момента никто этого не замечал?!
– Слушай, а он мог специально написать не тот год? Ну, подшутить над потомками? – Арсений со странной смесью тревоги и восторга посмотрел на Женю, не в силах ответить, а она продолжила: – Вообще, этот художник странный. И картина «Дьявольские глаза» сейчас находится в комнате Киры.
– Чего?! Откуда она у нее?!
– Купила на блошином рынке.
Прикрыв рот рукой и не моргая, Арсений смотрел на Женю.
– Подлинник? – спустя некоторое время спросил он.
– Возможно.
– Офигеть.
– Моя сестра начала рисовать апатию и ужасы после покупки этой картины. И сделала еще кое-что ужасное… В общем, ты говорил, что про Скарабея знают в узких кругах. Как я понимаю, ты входишь в этот узкий круг. Пожалуйста, помоги мне понять, кем был этот художник и какая судьба у «Дьявольских глаз».
– Хорошо. – Арсений вернул Жене ее телефон, а сам откинулся на спинку стула, переваривая информацию. – А кто тебе рассказал о «Кораблекрушении»? Человек явно мыслящий.
– Ты не поверишь, но мальчик из художественной школы.
Арсений состроил удовлетворенную гримасу.
– Как зовут?
– Не знаю… Он худенький, с длинными волосами и в очках.
– Ого. – Арсений хохотнул. – Я его помню. Как-то на уроке он заметил, что в живописи нельзя игнорировать детали. Про «Дьявольские глаза» сказал следующее: «На картине два человека, у которых по какой-то причине одно сердце».
– «Два человека, у которых по какой-то причине одно сердце», – задумчиво повторила Женя. – Красиво звучит.
– Не только. Думаю, это важная деталь.
– Но пока она нам ни о чем не говорит.
– Если я что-то еще узнаю про Скарабея, дам знать.
– Спасибо.
Женя улыбнулась, а Арсений вернулся к поиску информации в телефоне.
– Ты знаешь, как выглядит Калверт?
– Нет.
– Сейчас покажу. Довольно любопытный юноша. Его нужно знать в лицо. Сейчас, минуту. – Арсений быстро листал галерею телефона в поисках снимка, который сделал много лет назад в парижской студенческой библиотеке. Он тогда уже был наслышан о Скарабее и, когда случайно наткнулся на небольшую заметку о нем в газете, не смог пройти мимо такого сокровища. – Вот! – Арсений вручил телефон Жене. – Работы Калверта совсем не вяжутся с тем, как он выглядел.