"Фантастика 2026-197". Компиляция. Книги 1-18 (СИ), стр. 417

"Нас?"

— Вот и славно!

Илья пристально посмотрел на меня в сумрачном коридоре.

— А ты куда собралась, душа моя?

— Я-то? А-а-ам… н-не знаю. А что такое?

— Перекатов сказал, хочешь за Урал вернуться. Так ли надо?

— Вопрос не решенный. От разных обстоятельств зависит, - уклончиво ответила я.

— Какие еще обстоятельства! – возмутился Зарубин. – Обвенчаемся в ближней церкви и своим домом в Москве заживем. Дитя в законном браке должно родиться.

У меня сердце сжалось. Вот оказия! То целыми днями маешься от скуки, занятья выдумываешь, а то события с такой скоростью развивается – некогда свободно вздохнуть.

— Ты погоди, Илья…

Хочу с мыслями собраться и рассудить здраво, а он начинает заводиться не на шутку.

— И чего годить? Или я тебе в мужья не гожусь? Ты уж говори прямо – люб я тебе или нет?

— Люб, - само выдохнулось словечко, без всяких думок.

У Ильи грудь часто вздымается, но вроде бы с облегчением сказал:

— Так чего же еще-то надо? Или дед супротив пойдет?

Из гостиной послышалось шарканье домашних туфель, держась за косяк, выбрался в коридор Егор Семеныч собственной персоной. Я увидела - чуть не упала. Лихо он подсуетился. В свободной руке держит икону, которая стояла у нас в углу на резной полочке над лампадкой.

— Я не против, ребятушки. Я и благословить готов. Живите дружно, дети мои, потомство растите, помните заветы стариков…

Дедушка несколько театрально всхлипнул и взмахнул перед нами изображением Пресвятой Богородицы с младенцем на руках.

Зарубин бухнулся на колени, чувствую - и меня за собой тащит. Я несколько неловко присела рядом. Всем телом дрожу – минута торжественная, а на меня безудержный смех напал. Значит, через минуту-другую плакать стану, в последнее время часто накатывает такое странное состояние.

И как не растрогаться, если дед жалобно причитает сверху:

— Во имя Отца и Сына и Святаго Духа! Мне бы дождаться внучка, а там можно и помирать.

— Ты, дедуля, не зарекайся, - живо сообщаю я, - в Петербурге цыгане тоже изрядно поют. И в ресторане Палкина прямо в зале фонтан с живыми осетрами, зимний сад и бильярд. Разве не хочется посетить -отведать?

— Жареных дупелей там подают превосходных, - подхватил Илья.

— А ты разве бывал? – прищурилась я.

— Приятель хвастался. У него спаниель к птичьей охоте приучен. С десятка два тушек добывает в сезон.

— А что такое дупеля?

— Птичка такая вроде кулика, - нежно сказал Илья. – У болотца живет, прячется в колючей осоке.

— Маленькая, наверно. Жалко стрелять, - грустно сказала я.

— Жалко, - вздохнул Илья. – Но вкусные они птахи, если на вертелах парочку над костром повертеть или в свином жиру запечь. Но более всего скучаю я по вашим тортам, драгоценная Алена Дмитриевна. Крем на них, помню, сливочно-шоколадный был, посыпанный мелкотолченым миндалем и кусочками мармелада. Во рту таял.

Это он специально про шоколад заявил, вызнал мои интимные секреты – даже упоминание о подобном вкусе пробуждает во мне эротические фантазии. И разве должна я чего-то стесняться в собственном дому?

Первым делом, опираясь на Зарубинское крутое плечо, поднялась я с колен и поблагодарила дедушку за участие. Потом попросила оставить меня с гостем наедине и проследить, чтобы никто нас не беспокоил.

А дальше… Дальше повела Илью в спальню показывать новые шторы и кресла. Утомимся осмотром, приляжем на кровать, нарочно заказала широкую в античном стиле, на позлащенных изогнутых ножках. Один раз живем, хочется, по возможности, обставить это событие с комфортом и шиком.

* * *

Расстаться не могли, отказались от ужина. В ответ на осторожный стук в дверь, я подняла голову и слабым голосом попросила Марфу Ефимовну детей хорошенько покормить и спать уложить. А сама обратно к Илюшеньке на плечо. Наскучались оба, хотелось пообниматься вдоволь, поговорить по душам, понежиться, поласкаться.

Вместе и задремали, а как дом утих – напало на нас бессонное озорство, в сумерках прокрались на кухню, нашарили остывшие пироги и жаркое, нарезали колбасу и сыр, лампу зажгли на столе – тихонько смеялись и угощали друг друга.

Я все боялась, что кто-нибудь услышит и придет проверять, у Никифора Демьяныча слух чуткий, но обошлось. За окном колыхались ветки сирени, мягко царапали деревянную раму, словно просились в уютное тепло, закружила над лампой пара ночных мотыльков.

Илья поправил вязаную шаль на моей груди, отпил чай из большой кружки и усмехнулся:

— Вот так и людишки в миру суетятся вокруг своего предмета.

— Какого же предмета?

— А кому что дороже, Аленушка. Кто весь век о богатстве печется, кто над учеными книгами корпит или хитрые машины изобретает. Иные нянчатся с детками и по дому крутятся колесом… А потом – р-раз! А дома-то нет, ровно Мамай прошел. Сироты на угольях плачут.

— Ты Марью лесникову припомнил, - догадалась я. – Намерен сыскать и вернуть домой? Есть догадки, где она может быть?

— Напрасное дело. Фома обратно не примет. Кремень – мужик!

— Ты бы тоже не принял, верно? – не удержалась я.

— Куда уж верней! – процедил он, с шумом отодвигая недопитый чай.

— А что с Ульянкой?

— У Василисы будет нянчиться с братцем да по хозяйству помогать.

— Ей учиться надо… - робко начала я. – Может, оставишь в Москве?

Илья потерся носом о мою щеку, потом зарылся лицом в волосы, шумно вдохнул запах травяного настоя.

— И всех-то ты готова приютить, добрая душа. В таком случае терем тебе надо поболе.

— Да и тут места хватает… - рассеянно отвечала я, не понимая, куда он клонит.

А Зарубин поясняет:

— Дом хочу поставить за рекой. На тихом, высоком месте.

— Поближе к лабазам? – ласково пропела я.

— А не совсем… - серьезно сказал он. - От работы тоже отдыхать надо. Гнездо свить хочу. Жену хочу привести в дом. Пойдешь за меня?

Тайно ждала вопроса и трусила, что придется прямо отвечать. Я же в этом времени не насовсем обосновалась, как хватит вожжа – так сбегу обратно. А как сбежать от семьи, от любимого мужа? Мелькнула шальная мысль рассказать Зарубину о своей тайне, так боязно – еще ведьмой обзовет и сам поседеет с печали.

В доказательство надо будет его в двадцать первый век перемещать, показывать современные мне улицы, по супермаркетам поводить. Ой, сколько хлопот!

— Что примолкла, Алена Дмитриевна?

— Думу думаю, - пыталась разговор в шутливом тоне вести, только Зарубин вдруг стал суров и серьезен.

— Давай вместе думать, любая ноша на двоих легче. Может, ждешь сватовства по старым обычаям, так это легко устроить.

— Нет-нет, Илья… я вот что… - обняла его и шепнула в ухо:

— Зимой свадьбу хочу.

— Зачем тянуть время? – удивился он.

— А вдруг снова поссоримся, - с тоской отвечала я. – Вдруг я тебе опять чем-то не покажусь, начнешь упрекать. Или я на тебя обижусь. Надо друг друга получше узнать.

— Еще лучше?! Да какие ж у нас могут быть теперь разногласия? – рассуждал Зарубин, почесывая затылок. – А к зиме поди-ка пузико подрастет. Не стыдно потом под венец идти?

Как он заботливо сказал про пузико, у меня аж сердечко встрепенулось, снова захотелось любви да ласки. Целую его, а сама смекаю: «Ну, нет, сокол, так быстро ты меня не возьмешь!»

На рассвете, как запели петухи, все же договорились устроить свадьбу на Покров Богородицы. К тому сроку и я смогу определиться, как дальше жить, а главное где и с кем.

Раз ночь у нас прошла в разговорах да нежностях, пришлось утро до обеда продлить. Ну, да после Красногорских каникул мне уж не привыкать просыпаться рядом с Илюшей. Первой умылась и побежала ребятишек искать. Совестно немного, что вчера мало внимания уделила Ульянке. Слышу, бормочут на голубятне детские голоса. Я встала на лестницу, начала слушать.

Вот Данилка новой подружке рассказывает:

— Вовсе не худо мое житье, тетя Алена с виду лишь бывает строга да часто выговаривает за учебу. Ну-у… леденцы еще запрещает грызть потому что через них можно зубов лишиться. А я не боюсь, они ж заново вырастают. Смотри, у меня спереди дырка была, так опять налезли.