"Фантастика 2026-197". Компиляция. Книги 1-18 (СИ), стр. 399
Все-таки женщина гордая, себе цену знает, не сразу взяла, для приличия отказывалась.
— Верно дорогая шаль-то? За что вам меня баловать, Алена Дмитриевна? Вдруг чем еще не угожу…
Наверно, подумала, что хочу ее подкупить ради доброго слова перед Зарубиным. Но я не мыслила никаких интриг.
— От всей души, Василиса Андреевна. К тому же имя у вас знаменитое.
— Какое же имя? – непритворно испугалась она, смотрела теперь недоверчиво, ожидая подвоха.
— Василиса Кожина – историческая фигура, - быстро напомнила я. – Вы разве не слышали? Во время Наполеоновского нашествия эта смелая крестьянка собрала отряд мужиков по ближайшим деревням и отлавливала французов в лесах. Эм-м… Потом их гусарским отрядам передавала, наверно.
— Не припомню такой бабы у нас в роду, - с нотками сомнения протянула Василиса Андреевна.
— Скорей всего, простое совпадение, - успокоила я. – Мало ли на свете похожих имен. Просто, глядя на вас, подумала, что могли бы встать во главе партизанского отряда в лихую годину. Все при вас – и рост и голос командирский.
— Охота вам, барыня, шутить! – засмущалась Василиса.
И вдруг, алея лицом, созналась, что в прошлом году московский художник просил ее позировать ему для картины.
— Только я не согласна была. Ему-то забава по холсту красками малевать, а мне трата времени понапрасну.
— Натурщицам тоже платят, - рассудила я.
— За работу платят, за еду и крышу над головой, а стоять посреди дороги в грозу – дело дурашливое, - строго заметила Василиса.
Я сдержала улыбку и спросила с интересом:
— А что за художник у вас гостил?
— Как же он назвался-то мне… Фамилия еще лошадиная. Савраскин, кажись. Все ходил на реку и смотрел на небо. После дождя радугу рисовал и мокрые луга у реки.
— Красивые здесь места, - подтвердила я.
И крепко решила отыскать в Москве художника Алексея Кондратьевича Саврасова. Может, ему помощь какая нужна. Но, если память не изменяет, сейчас в его жизни самая славная пора, а вот последние годы будут печальны. Останется в болезнях и нищете, а ведь сколько прекрасных учеников воспитает: Коровин, Нестеров, Левитан.
Василиса Андреевна ушла хлопотать насчет блинов к ужину, а я сидела в креслице у холодной печи и пыталась вспомнить, сколько лет сейчас может быть Винсенту Ван Гогу, хватает ли ему денег на холсты и хлеб. Примерно в конце восьмидесятых он должен поехать на юг Франции - в солнечный Арль и там создаст свои самые известные работы. И ведь при жизни всего несколько картин купят за невеликие деньги.
Если придется мне в девятнадцатом веке задержаться, кто мешает купить билет до Парижа, а там и до маленького Арля добраться… до знаменитого Желтого дома на кавалерийской площади.
«Наверху у меня две комнатки с прекрасным видом на парк, откуда по утрам можно видеть восход солнца. Одну из них я обставлю так, что там смогут останавливаться друзья, а другая будет моей. В ней я поставлю только стулья с соломенными сиденьями, стол и кровать. Стены побелю, а пол будет из красного камня" (из писем Ваг-Гога брату Тео)
Вернусь в Москву, проверю расписание поездов. Придется загранпаспорт оформить, визу или что там еще потребуется для путешествия. Самарский рассказывал про бедного студента, которому за учебу в Художественном училище заплатить нечем, так я его возьму в поездку с собой.
Пусть посмотрит на французских импрессионистов, наберется опыта, домой коллекцию картин соберет, потом можно мне в Италию завернуть, а там совершенно случайно в опере встретить дедушку "Жоржа Третьякоффа".
В комнату постучали, и я торопливо утерла слезы.
— Войдите!
Зарубин внимательно оглядел чистые деревянные стены и потолок, вперил взгляд в домотканые дорожки у кровати (будто в первый раз видит), и лишь потом уселся на стул рядом со мной, забрал мои прохладные ладони в свои ручищи.
— Не захворала часом? Велю сюда ужин принести и в постельку до утра на покой.
— Нет-нет, я вовсе есть не хочу. Разве чаю с вареньем или медом… Я сама выйду к столу, не надо Василису Андреевну беспокоить.
— Плакала о чем-то… Может, нездорова? С Василисой поговори, она в лечении понимает.
— Все хорошо, Илья. Просто думала о художниках. Вот они трудятся, страдают душой, стеснены в средствах, а их картины сперва покупать не хотят.
— Значит, картины плохие, - заключил Зарубин. – Всякому товару своя цена.
— Так иногда после смерти художника работы его идут нарасхват. Аукционы для них устраивают в столицах, первейшие богачи мира едва не дерутся за обладание. Вот что обидно.
Тут в Зарубине делец заговорил, глаза живо заблестели, в каждом по золотому червонцу отразилось.
— Это как на бирже купонами торговать. Слыхал, дело прибыльное, ежели с трезвым умом вести. И чуйка особенная нужна и с грамотными людьми в притирку крутиться придется. А то ведь можно и в прах проиграть, последнюю рубаху снять. Знал бы я таких художников наверняка, набрал их картинок по семи рублей пара, а после продал с барышом. Так ведь и риск велик.
— Я немножечко не о том, Илья! Я считаю, талантливым людям нужна защита и покровительство.
Зарубин посмотрел на меня, как на дите малое, неразумное и уверенно заявил:
— А может, божеский дар нарочно в бедности человеку дается, как испытание? Вот представь, ты голодного мастера приласкаешь, накупишь ему инструмента и материала, щей полную миску нальешь и кусок ситного к сладкому чаю отвалишь. Он брюхо набьет да спать завалится, а то потянет его в кабак на вертлявых девок смотреть. И побоку все прежние мечтанья.
— Илья! – возмущенно вскричала я, но он не позволил продолжить, а потянул меня за руки с кровати.
— Ты, матушка, голову себе сказками не забивай, а давай искупнемся с дороги да за стол.
— Я вещи еще не разобрала… надо переодеться.
— Так чего сидишь, глазки трешь, печаль в душу пускаешь?
— Больше не буду, - обещала я. – Скажи, пожалуйста, ты не знаешь, ходит из Москвы прямой поезд до Парижа? Или надо ехать в Петербург?
Зарубинские брови сперва резко вверх пошли, потом грозно сдвинулись вместе.
— А тебе на что? Здесь развлечений мало?
Тон его показался мне грубоватым и властным. Кудри растрепались у лица, ну чисто разбойник, спорить с таким опасно.
— Я хочу купить акции российских железных дорог. Промышленность стремительно развивается. Машинные перевозки идут в гору. Сам понимаешь, капиталы должны работать на перспективу.
Зарубин двумя пальцами потеребил колючий подбородок, в глубокой задумчивости посмотрел на меня.
— А я давеча сговорился с Никитой Кузьмичом вложиться в хлопковые бумаги. Зря, поди? Но уж больно дешев миткаль показался, сам в руки лез.
— Ничего не зря! – похвалила я. – По моим расчетам до конца века на бирже можно денежек поднять без нагрузки. А дальше – хм…
— Что же дальше? – жадно спросил Зарубин.
Чтобы сбить волнение, я принялась по комнате ходить, склонилась к цветочным горшкам на окне.
«Хорошая хозяюшка Василиса Андреевна! Домик у нее - загляденье».
— А дальше, мил друг Илюшенька, народ захочет заводы и фабрики в свои рабочие руки взять, а владельцев того… под стражу или в расход.
Оглянуться хотела, а Зарубин уже талию мою стиснул железными лапищами и в самое ухо дышит.
— А ты случайно не из этих будешь, которые против царя и министров протесты готовят? Бомбы еще мастерят втихушку? Больно разговорчива и сметлива, как я погляжу. А речи опасные ведешь.
Хоть из объятий его выбраться не могла, ответила жестко:
— Я сама по себе, Илья Гордеевич! Даже Богу молюсь на свой лад. Историю изменить не могу, разве что наперед вижу, как оно будет в России через тридцать лет.
— Старец Егорий тоже пророчить горазд. У него набралась фантазий?
— А сам не видишь, что происходит? Сколько покушений на Александра Второго уже было?
— Замолчи, глупая!
— Молчу. Я молчу. Позвольте последнее слово сказать вам, Илья Гордеевич! Сейчас, конечно, самое время богатеть. Ткани производить и посуду, дешево покупать, дорого продавать товар, спекулировать акциями. Только при этом не худо бы и простым людям помочь – тому хлеба, этому дровец, на заводе улучшить условия, детский труд исключить или максимально облегчить. Общежития, школы, больницы… Может, потом кто-то вспомнит добро, укроет в избе, поделится редькой с квасом. Первая революция будет в 1905 году. Забастовки, протесты, выстрелы...