"Фантастика 2026-197". Компиляция. Книги 1-18 (СИ), стр. 384

— Уймись, богохульник! – Матрена испуганно перекрестилась на темную икону в углу.

За дальнейшими разговорами выяснилось, что сама Матрена – бездетная солдатка, в отсутствие мужа не поладила со свекровью и вернулась на проживанье к отцу. В Заболотье они с Егором переселились четыре года назад, потому что с прежнего места их согнал урядник по доносу на вольнодумство и колдовство, но и здесь старик уже успел стать местной знаменитостью и притчей во языцех.

Даже огород Егор Горелов садит по новой методике, меняет местами культуры, дает грядкам отдохнуть, картошку не окучивает, а только рыхлит борозды, придумал особенную систему полива и мечтает получать электричество путем сжигания излишков навоза.

— Надо сотворить такую несгораемую лучину, чтобы впотьмах в избе светила, как днем. Тогда можно ночами книги читать и питать разум.

В лечении местных жителей он тоже был большой оригинал. Рекомендовал бабам-жницам производственную гимнастику на меже, практиковал массаж и иглоукалывание, но главное, наставлял соблюдать чистоту в домах, изгонять тараканов и мух, ошпаривать коровьи рожки крутым кипятком, прежде чем совать в рот голодным младенцам. Пытался организовать ясли во время полевой страды.

— Вы где-то учились, Егор Степанович? – спросила я.

— Я же поповский сын, три класса при церковном приходе окончил, в семинарию поступал да бросил, возмечтал стать инженером или врачом. Отовсюду гнали за идею и чуть не сослали в Сибирь.

На дворе снова гуси загомонили, сквозь мутное оконце избы разглядели мы у калитки женщину с детьми.

Пока старец Егорий готовился принимать очередную «клиентку», мы с Архипом выбрались на свежий воздух, сели возле поленницы на лавку и стали думать, как скоротать день до вечера и куда ночью голову преклонить.

Женщина с грудным ребенком зашла в избу, а девочка лет восьми осталась играть на дворе пестрыми лоскутками. Я ее подозвала, попросила показать. Сначала она дичилась, потом села на соседнее полешко.

— Это моя кукла, - отвечает. – Дусей зовут. Только она мала и пока не говорит.

Смотрю, правда, кукла из тряпочек, перевязана на талии красной шерстяной ниточкой, а волосы из белой кудельки собраны наверх, как у благородной мадам.

— А саму тебя как звать?

— Варька Конева.

Я достала из сумочки тонкий белый носовой платок с вышитыми гладью ландышами.

— Нравится? Вот твоей Дусе на покрывальце.

— Ух ты… да-а…

Варька посопела носишком, порылась в кармане платьица и вдруг подала мне веревочку, с нашитыми редко крохотными бисеринками. Вроде как на обмен.

Я попробовала примерить подарок на руку – маловат, не лезет. Будто с сожалением возвращаю назад.

— Спасибо, милая! Сама будешь носить.

Девочка уставила на меня голубые глазенки и вздохнула печально.

— Бусинок бы найти, скрутила бы тебе новый, по росту.

Тут взяло меня за сердце, вспомнились собственные поделки, которые бабе Шуре показывала – зайчика, бабочку, браслеты, подвески…

Круто повернулась к Архипу.

— Как думаешь, местная лавочка работает сегодня? Надо бы сходить забрать у них самовар Горелова, еще чайку да бисера прикупить. Оставайся здесь, вдруг Тимофей приедет. Мы с Варей сами управимся.

— А, Варюшка-девчушка? Пустит тебя маманя со мной погулять? Конфеток купим.

Заслышав, что я надумала вызволить из неволи самовар, Матрена Егоровна пошла провожать нас до местной лавчонки. Только я заранее выведала маршрут, чтобы не проходить мимо избы, где готовят свадьбу. Зря заботилась, Кудряшовы на другом конце деревни живут.

Тогда спросила будто невзначай:

— А к чему бы такая спешка? Я слыхала, в деревнях свадьбы по осени гуляют, когда урожай собран и скотину можно колоть для застолья.

Матрена пожала плечами, хмыкнула в сторону:

— До Арины Федоровны дошла молва, что Василий в Москве с одной матёрой купчихой сошелся. То ли размужняя, то ли из гулящих. Денег не меряно, а стыдом не богата. Взяла нашего молодца в оборот. И так-то его полюбила, что за погляд лишь сыпала червонцы. А уложила в постель, вовсе ума лишилась. А сама, слышь, не носит креста на теле и волосья в причинном месте ощипаны. Срамота!

— Откуда это известно? – выпалила я. – Василий сказал?

"Ощипаны! Надо ж такое придумать... Всего лишь аккуратно подстрижены".

Матрена запнулась, поглядела на меня с удивлением и будто догадавшись о чем-то, смущенно проговорила:

— Бабы у колодца болтали, а уж кто кому наперед доложил, того не ведаю. Арина Федоровна боялась, как бы городская миляшиха сынка-то не присушила, не оставила при себе. Оттого слезно вымолила вернуться домой и законную жену поскорее взять. Давно по нему старостихина Груня сохла. Вон их дом о пятнадцати окнах, железом крытый. И приданого готовы сундуки. Добрая она девка и шить мастерица, а что личико покороблено, так при полных закромах и сытом брюхе оно и не так заметно мужику.

Я кивала, поддакивала, усмехалась про себя и ужасалась своему порыву ехать в Заболотину за каким-то лешим. А потом решила - нет худа без добра, с Егорием познакомилась, кулаги отведала, Варьке Коневой бисера добуду и сама красивый браслетик сплету. Пусть Московскую барыню тепло вспоминает.

Ничего. Дожить бы до завтра и назад через лес в Жуковку. Затягивается моя поездка, а ведь Сергей Петрович в Горностаевке ждет. Лишь бы Тимофей не подвел, а то застряну здесь на неделю. Тоска-а-а...

От грустных раздумий отвлек торопливый шепоток Матрены:

— А вон Копыловский дом. Из двух срубов сложен. В одном семейство живет, во втором склад и торговля. Глянь-ко, опять Сидор Абрамыч франтит - в желтый цвет наличники перекрасил и дверь обновил. Чтоб издалече видать, значит. Чтобы деньга шибче шла.

"Русский купеческий фэн-шуй!" - усмехнулась я про себя.

На крыльце лавочки стоял дородный пожилой мужичина в красной рубахе с крупным черным горохом. Жилетка расстегнута, на блестящей цепочке часы. Наверно, это и есть местный властелин чая и монпасье, вершитель самоварных судеб. Увидел нашу бабью компанию, стащил с головы картуз, принялся обмахиваться, делая вид, что томится жарой.

Такой туз перед кем попадя шапку ломать не станет. Но я тоже не лыком шита, не мешком подпоясана.

Смело ступила на крыльцо, выставила вперед кожаный ридикюль.

— Не вы ли хозяин сего заведения? Желаю здравствовать и процветать! Нам нужны нитки, гарус, стеклярус, ткани и бисер восьми цветов. А еще конфеты, баранки и прочая съестная канитель… Да, за Гореловский самовар по случаю хочу расплатиться.

— Милости прошу! – Сидор Абрамыч протянул руку с картузом к двери, которую с неожиданной ловкостью для своего грузного тела сам же распахнул перед нами.

В торговом помещении было светло от больших застекленных окон с тюлевыми занавесками и почему-то пахло керосином. На стенах развешаны кнуты, ремни, хомуты, веревки всех видов, берестяные короба и туески, еще пара сапог хромовых и целый выводок лаптей.

Прилавок пестрел рулонами тканья, но я с первого взгляда заметила, что в основном это дешевый ситец и миткаль, льна совсем немного в отрезах и тот некрашеный.

На полках у окна громоздилась посуда: деревянные расписные тарелки и ложки - такого добра везде навалом, несколько начищенных самоваров и кастрюль. А на бархатной черной тряпочке да на серебряном подносике возвышался фарфоровый чайник с парой фигуристых чашек. На белоснежном фоне жаром горели алые цветы в орнаменте изумрудных листьев. Ручная роспись, тонкая работа, явно не кустарщина.

— А еще такая посуда имеется? – спрашиваю купца. – Может, у вас целый сервиз?

— Вижу, вас сыромятников фарфор интересует, - прищурился Сидор Абрамыч. – У меня в кладовке еще сливочник хранится и две мелкие кружечки. Что уж успел урвать… Как фабрика обанкрутилась, так остатки на все стороны повезли. Больше всего Зарубину досталось, тот пострел везде поспел. За сто рубликов ему целый воз сервизов наклали, а выручка почитай тыщу станет. Так то ж Зарубин! Ему сам черт не брат.