"Фантастика 2026-197". Компиляция. Книги 1-18 (СИ), стр. 161
Наконец наступил ноябрь. Груднем здесь назывался последний осенний месяц. За ночь зиму поставить может, враз принесет первую «грудную» дорогу из замерзшей земли и снега. И откроется санный путь, женщины устроят льняные смотрины, мужчины приготовят зерно да капусту к зимним торгам.
А как хлынули первые морозцы, по дворам во всей округе начали забивать скот — то там, то здесь отчаянно визжали порося, жалобно блеяли овцы, чуя близкий конец. Хозяева — кряжистые бородатые мужики с раннего утра жгли жаркие костры, шкуры палили, грели озябшие пальцы. Валил от парной требухи на снегу едкий нутряной дух, рвались с цепи обезумевшие собаки. А уж сорочья да воронья с галками по заснеженным огородам было немеряно. Хоть уши закрывай от стрекота да грая. Ночами в Дремучей Согре отчаянно волки выли, а на алом рассвете близко за околицей находили их «матерые» следы.
Но Леда, напротив, слушала птичьи пересуды жадно, подолгу стояла у ворот Княжьего терема, вглядываясь в подернутое морозной синевой небо, словно колоколом низко опустившееся на Гнездовье. Куталась девушка с теплую лисью доху, о чем-то горнем душа тосковала, томилась и плоть. Может, прежние родные места вспоминались, отчего-то бабушка Серафима стала навещать во сне. Смурная Леда стала, за столом почти прекратила кушать, не радовали уже ни румяные калачи, ни пуховые шанежки… Исхудала, осунулась…
Арлета уже и умывала девушку с наговорами, поила целебными сборами травяными — ничего не помогало. Годар заволновался всерьез, знахарку какую-то велел из Торжка привезти. Только та «знающая» старушонка сразу разобралась в чем подвох. Один лишь проницательный взгляд кинула на Леду и без долгих церемоний прошамкала беззубым ртом:
— Сохнет золотое колечко без серебряной сваечки… Замуж девке пора давно, а то как бы «не перекисло тесто». Станет с мужем спать — все хворести враз сойдут. Толстая да румяная сделается, словно булочка сдобная из печи.
От такого вердикта Леда расхохоталась до слез, а Князь повелел более не тянуть и немедленно готовиться к свадьбе. А уж если Сам приказал, кто же воспротивиться-то…
Так на второй седмице месяца Грудня в Гнездовье пива знатно наварили и немеряно напекли пирогов. Все поселение ожидало богатый Змеиный пир и большое веселье. Вот и настал тот день. И накануне всю ноченьку проворочалась Леда в постельке, а раным-рано разбудила ее довольная Радунюшка.
— Вставай, поднимайся, голубушка, пойдем волюшку твою в баньке смывать!
— Рано же еще, чего вскочила ни свет, ни заря… Я только и задремать успела.
— Так и мне не спалось, не кажный день дядьку грозного женим!
Полетело на пол одеяло, и Леда поджала босые ноги, не сдержав дрожи — прохладно в светелке с утра. Делать нечего, пришлось подниматься, раз теплая банька ждет. Только едва сошла по лесенке вниз — ой, мамочки, целый спектакль ожидал. Песни, шуточки, и тут же плач с причитаньями.
Не иначе Арлета постаралась, вот дождется Радуня и себе такой же участи. Так хоть молодая нетронутая девка, а для Леды чего было так стараться, Милана за спиной, наверное, давно перестаркой кличет. Хорошо хоть отстала красавица, да и по правде сказать, некогда козни строить, еще листва на березах не вся опала, вышла Милана замуж за Вадича. Запер муж ее в тереме, кончилась девичья воля.
А скоро и Ледушке настанет черед пойти под мужскую руку. Но перед тем, как в баньку свести девицу посадила ее Арлета под матицу посередине покоев на бадейку с квашней. Сама квашня была меховой шубой покрыта и все это сооружение вместе являлось символом изобилия и плодородия. Леда сидела пунцовая от смущения, а Радуня с подружками под песни и причеты расчесывали ее волосы, загадывали про себя, чья же свадьба следующая. Недаром «свадьба» от слова «сводить», «сваживать» — соединять…
Наконец повели девушку в баню, а перед ней несли украшенный лентами веник, прутики с него разбирали и втыкали вдоль расчищенной тропинки по обе стороны, словно указывая путь.
Баня для невестушки нарочно топилась «мягкими» ольховыми дровами. Старые люди так говоривали: «Сосна — дерево печальное, ель — кручинное, осина — трепетное, береза — несчастливое, а матушка — ольха мягка да ласкова».
Веточки ольхи были воткнуты и в середку березовых веников, которыми Арлета щедро «угостила» названную сестрицу. Почти без памяти лежала девушка на горячих досках полка, пот лился ручьями, перед глазами все расплывалось, а Змеице хоть бы что, еще и посмеивалась:
— В этой же баньке и дите рожать будешь. А как родишь, заведется здесь обдериха — Хозяйка банная. Будет незримо сама деток мыть, да здоровье им ладить. Верно ведь говорят: «Грязь баней смыла — здоровье добыла».
— Дожить бы мне до того дня, — охала Леда, — до вечера хотя бы дожить с вашими трудами… Ой, моченьки больше нет терпеть, выводите меня отсюда скорей… Лучше бы ты моего жениха так парила, ему-то жар нипочем!
— И женишка твоего намоем, ладушка. Уж немытого к тебе в постельку не положим, не бойся.
Девчонки смеялись, шушукались, а Леда слез не скрывала, вертят ее словно куклу, нарочно потешаются, да сколько же можно так. Всхлипывала сперва, а потом вдруг сердце зашлось и зарыдала во весь голос. Так жалко себя отчего-то стала, и мамочки рядом нет и отца родного, хоть и добрые люди вокруг, а все-таки сторонка чужая. Но вот Арлета радости не скрывала:
— Ай, же умница какова! Славно повыла, так и надобно девке с волей прощаться!
Как в горницу воротилась, Леда едва ли помнила. Посадили на лавку, вытирали, сушили всем скопом, надевали рубашку — женихов подарочек, показывали и другие гостинцы — зеркала, уборы, сладости. Леда ничего не хотела, только чтобы все, наконец, отстали и оставили поплакать одну. Да не тут-то было! Откуда ни возьмись целая толпа наряженных девок ввалилась — давай петь, плясать, играть не дудках, шутки сказывать да водить вкруг невестушки хороводы. Леда только глазам хлопала, а потом вытерла слезки и заулыбалась в ответ. Прошла кручина, настал веселья черед.
Так до самого обеда и провозились, а час настал — сообща сели за стол. Только Леда едва притронулась к угощению — от макового рогалика лишь отщипнула кусочек, да отхватила от блинка краешек, а после попросилась часок отдохнуть в светелке. Денек выдался морозный и солнечный. Выспавшись сладко, подошла девушка к затянутому инеем оконцу и долго разглядывала сугробы напротив терема. Вспоминала опять зиму в родном городе, как хрустит снежок под ногами на чищенных дорожках в сосновом сквере, как голуби слетаются на брошенные добрыми людьми хлебные крошки. Далеко ты, родная сибирская сторонка, а нет сил тебя позабыть…
Потом представила Леда, что ждет впереди свадебное застолье и ночь, которую проведет с мужем. Любимым, желанным, ласковым… Словно горячей волной окатило с головы до пят, колени ослабли, и боязно вроде и рвется душа к Нему, припасть с телу сильному, целовать на груди рисованные змеиные крылья, таять самой под Его поцелуями. Годар… Сердцу дар моему. Вся твоя… Только приди и возьми… Забирай Суженую… Забирай под свое крыло… Истомилась тебя ожидаючи, приходи скорей…
И будто на ее беззвучный зов в ответ далеко-далеко послышался колоколец звон. Приближалась лихая тройка с лесной заимки. У Медведя третий день гостевал Князь, Медведя назначил и дружкой себе. Успел с раннего утра уже и в проруби искупаться и вдоволь попариться в бане Михея. Славную баньку срубил Лесовик, для своей «Лады», небось, старался, Радунюшку давно представлял на своем подворье Хозяйкой.
Захрапели у ворот ярые кони, и Леда шмыгнула вглубь светелки, чтобы под одеялом с головой укрыться: «Ну, сейчас опять набегут малахольные девки…» Так оно и случилось все. Началась веселая кутерьма с одеванием невесты, а в ту пору с жениха народец денежки тряс, выкуп требовал. Щедр ноне был Змей. Направо и налево без разбору швырял серебро. А потом и Леду вывели к нему, опущенная головушка ее была узорным платком покрыта. Дышать даже вволю не смела, послушно ступала туда, куда подружки вели. Кажется, рядом с Князем ее поставили, осыпали зерном и хмелем, катились по плечам и золотые монетки.