Одиночество Сони и Санни, стр. 6

Горбатая айя-служанка входила, даже если ты крикнул ей, что купаешься. Двигалась она медленно, словно прокапывала туннель, собирала разбросанную одежду и так же медленно выползала, всегда следуя тем же путем вдоль стены.

За окном ванной росло тутовое дерево, на котором жила сова. Вывернув голову, она с удивлением вглядывалась внутрь, и ее взгляд светился, как лампа, сквозь туман перьев. Теперь Соня вспомнила, что перышки ее словно присыпаны снегом; при виде этой совы даже в летний зной становилось прохладней.

Мужчина внимательно слушал, хотя и достал из кармана клементинку. Аккуратно снял кожуру, одну дольку дал Соне, одну съел сам.

– Вы знаете книгу японского писателя Танидзаки о тенях [3]? Нет? Он утверждал, что тени и полутемные старые ванные – это ход в прошлое, что тени придают жизни театральность и таинственность, делают ее земной и естественной. Я помню эти ваши индийские ванные комнаты.

– Вы что, были в Индии?

Он протянул ей еще дольку.

– Ванные комнаты во дворцах и крепостях Раджастана нагоняли минор своими мраморными корытами, которые никак не заполнить в условиях такой нехватки воды. Всюду сновали голуби, обезьяны забирались внутрь и, пока мы купались, крали нашу одежду, – никогда в жизни я не видел столько животных вокруг. Это было, как если бы нас содержали в зоопарке, а они были бы посетители; обезьяны, коровы и петухи шли мимо и рассматривали нас в окна.

Он встал, по-птичьи скакнул боком, потом сделал злые глаза, изобразив нахальную макаку-разбойницу, сказал:

– Я могу еще много такого! Изучил их повадки, когда был ребенком, и до сих пор не забыл, – и достал из кармана еще одну клементинку. – Могу я спросить, почему вы здесь?

– Колледж зимой закрывается на два месяца.

– Почему?

– Отопление слишком дорогое, и на это время нам следует найти себе стажировку, но иностранные студенты могут работать только в кампусе. Иностранные студенты – это Армандо, Ласло и я, но я их почти не вижу.

– Так вы одна на всю зиму? – спросил он.

– Да.

– Я тоже один! – сказал он.

– Моя единственная компания – это белка, которая стучится в окно, когда начнется метель.

– Тогда почему бы мне не пригласить вас на ужин в эти выходные? Не следует прозябать в одиночку, когда все человечество развлекается.

Он сказал, что его зовут Илан де Турьен-Фосс.

Глава 3

Жесткое кожаное сиденье цвета ириски скрипнуло, когда Соня стала устраиваться. И сама машина была мастью в тон горчичному Сониному пальто.

– Мне нравится ваше пальто, – сказал он.

Они ехали, обегая фарами окаймляющие дорогу сугробы. На свет сходились олени, посверкивали глазами. Под луной между голых деревьев виднелись скрытые прежде за зеленью хребты и скалы. В Соне вспорхнула редкостная, чудесная оживленность, но она, как это обычно бывало, смутилась и, стремясь подавить смущение, спросила, что Илан делает здесь, в Вермонте.

– Снежный свет и тишина подобны потайной двери. Мои картины становятся более странными.

– Вы художник?

– А есть ли другой способ жить?

– Мой дедушка, отец моей матери, тоже был художником, – сказала Соня. – Он был теософ из Германии по имени Зигфрид Барбье, который верхом на муле отправился по Большим Гималаям на поиск неведомого. Разве это не совпадение?

– Ах, это объясняет ваш рост. Нет, совпадений не бывает. А он нашел то, что искал?

– Он пропал там в горах задолго до моего рождения.

– Я понял, что история будет непростой, когда вас увидел. У меня интуиция.

Почему Соня с лету взялась делиться с ним таким личным? Потому что болезненное состояние зимнего одиночества, в котором она погрязла, обострилось, и ее толкало к тому, чтобы выложить все самое занимательное, чтобы он заинтересовался, чтобы познакомиться быстрей и поосновательней, чтобы стало не так пустынно.

Они приехали в японский ресторан, расположенный на скале с видом на полузамерзший ручей.

– Что вы пишете? – спросила Соня, прежде чем подумала, не глупый ли это вопрос.

– Я вещи, которые кажутся нам хорошими, преподношу как зло, а вещи, которые кажутся нам плохими, как добро. Соединяю то, что не сочетается. Это все, что могу сказать. Ничего нет ужасней художника, который на вопрос, что он пишет, принимается городить что-то бессмысленное в духе теории искусств. Большинство художников ведет себя именно так. Вот почему у меня нет друзей-художников. У Ван Гога я научился тому, что описывать свою работу нужно предельно просто: так, как путешественник описывает пейзаж или сценку. Тогда художник живет внутри своих картин, и это именно то, чего я хочу, – жить в своих картинах.

Соня отвлеклась на суши, которые ей принесли.

– Никогда еще не была в японском ресторане, – призналась она.

Одри Хонг показала ей, как смешать капельку васаби с соевым соусом и как держать палочки для еды – верхнюю, как ручку, но она боялась не справиться.

– Никогда? Никому в этом не признавайтесь! Чем вы занимались всю жизнь, бедняжка?

Илан взял кусочек нигири, от которого пахло морем, и вложил ей в рот. Одну Сонину щеку обжигал холод, исходивший от окна, у которого стоял стол, а другую пекло жаром горящего близко камина. Жар таял и расплавленным маслом втекал ей в ухо, и все это: золотой феникс, который искрился и шипел, возносясь в дымоход, и бамбуковая роща за стеклом, неслышно клонившаяся – на каждом листике горка снега, – прельщало и зачаровывало.

– Расскажите-ка мне, – попросил он, – кто ваши родители? Любит ли вас ваша мама?

Это был странный вопрос, но все же он показался ей добрым, потому что именно на него ответить было легко. Ведь о чем говорить с незнакомцем, который старше ее на… на сколько лет? Очень на много.

– Да, любит. А разве ваша мама вас – нет?

– Нет, моя не любит. Потому я и спрашиваю.

– Вы уверены, что не любит? Ведь любить можно, этого не показывая.

– Уверен, – сказал он сердито, как будто она неверно ответила. – Она никогда меня не любила.

– Но почему?

– Разве бывает причина таким вещам? Я не знаю. Знаю только, что это правда, и все. Представляете, каково это – знать, что мама тебя ненавидит?

– Нет, не представляю.

– Ну вот! Теперь я чувствую себя еще более нелюбимым.

Странный какой поворот! Соня попыталась загладить:

– Но моя Мама всегда держится отстраненно и моего Папу не любит.

– О, отстраненность бывает признаком ума. За отстраненностью может прятаться эгоизм, душевный разлад, превосходство и осуждение. Или же, не исключено, необходимость все время прислушиваться к своей внутренней музыке.

– Ее отстраненность злит моего отца. Он все время за ней шпионит, а она все время пытается от него ускользнуть.

– Она, должно быть, красавица.

– Да, – сказала Соня, которая гордилась красотой матери. – Но она сердится, когда ей так говорят.

– Хм, это необычно. Большинство женщин начинает мурчать, когда их хвалят за красоту.

– Она говорит, что индийцы одержимы этим вопросом, кто красив, а кто нет. Говорит, у них недостает воображения для восприятия красоты. Они выбирают легкий путь, делят всех на уродов и на красавцев. Злые люди слетаются на тех, кто признан красивым, а тот, кого признали обычным, обречен страдать и терпеть неудачи.

– Странно, правда? Ведь красота выше добра и зла. И хорошие люди тоже тянутся к красоте, – сказал Илан.

– Но злые сталкивают их с дороги. Стоит Маме выйти в парк, как мужчины следуют за ней по пятам; один тип вот уже лет двадцать каждый божий день приходит в сады Лоди в Нью-Дели, чтобы поглазеть на нее, и мы понятия не имеем, кто он такой. Папа не отпускает ее на рынок, не расспросив водителя, куда именно она собралась. Однажды она расплакалась, сказала, даже волосы не может вымыть спокойно, чувствует его нетерпение за дверью. А Папа рассказывал, что Мама так много читала во время медового месяца, что, когда отрывалась от книги, ей уже не хотелось ни о чем говорить. Книга интересовала ее больше, чем даже Кашмир, не говоря уж о новом муже.