Одиночество Сони и Санни, стр. 20

Балерина из Дании преследовала сенегальца, учившегося на инженера; сын венгерской учительницы-коммунистки добивался внучки американского производителя соевого соуса; девушка со Среднего Запада выслеживала одинокого шотландца. Какая-то фарсовая, буффонная произвольность прослеживалась в этих любовных сценках, транслируемых на множестве языков, во время киносеансов, уроков бальных танцев или в кафетерии, куда все ходили несмотря на то, что там была самая скучная еда в городе, в надежде, что вдруг за пареным овощным крошевом разовьется роман.

Для Санни и Уллы то были самые отрадные деньки: он впервые почувствовал себя уязвимым перед «ежиком» у нее на голове и тем, как свободно она раскачивалась, танцуя в бальном зале; а ее впервые тронули старомодное величие его орлиного носа и ястребиных глаз, его статность и та корректность, с которой он дожидался ее с подносом еды и свернутой «Нью-Йорк таймс», – все это напоминало ей деда, эмигрировавшего в Канзас из Швеции. Тогда они и начали подстраивать свое расписание, надеясь столкнуться как бы случайно, и начали подозревать друг друга в схожих намерениях, – когда оба знали и не знали одновременно.

Улла жила в той части общежития, что была разделена на мини-квартирки: три студентки делили кухоньку и ванную комнату, – и одна из молодых женщин в квартире Уллы, Мала, была, как и Санни, из Дели. Он уже подумывал попросить Малу официально представить его Улле, когда однажды вечером в кафетерии услышал, как Мала, словно почуяв, что Улла его заинтересовала, завела речь в осуждение того явления, печального и достаточно частого, когда индийские парни бегают за белыми американками, всегда выбирая самых блеклых и андрогинных, тех, кто замкнулся в себе и проводит время в угрюмой сосредоточенности, строча что-то в своем дневнике. По словам Малы, именно это индийцев и привлекает, потому что ни одной индианке не предоставлено столько уединения, чтобы она могла потакать солипсистской одержимости собственной психологией, отслеживая перепады своего настроения в ответ на душевные кризисы, неизбежно банальные. И американки тем временем осознали, что там, где перспективы туманны, поднять мужчину из третьего мира по социальной и денежной лестнице им по силам куда выше, нежели любого из белых американцев, и всего лишь используя переговорный потенциал своего гражданства и своей бледности.

– Ты подруга Малы.

– Я бы так не сказала.

– Отчего же?

Они впервые достигли согласия, Санни и Улла, на основе взаимной неприязни к индийским женщинам в целом и к Мале в частности, завязав этот разговор, потому что другой темы не оказалось. Что бы Улла ни делала, Мала лучше справлялась и с этим, и с чем-то еще.

– Если я говорю, что работаю в летнем лагере в штате Мэн, она отвечает, что будет работать в детском доме под опекой самого далай-ламы. И к тому ж подает заявление на стипендию Фулбрайта. Если есть два персика, Мале должен достаться лучший – или же оба. Ни за что на свете она не станет есть тот, что меньше.

– Это утомительно, находиться рядом с такой хищницей.

Легким поклоном Санни выразил согласие с этим как внешне, для Уллы, так и внутренне, втайне, потому что и за собой замечал столь же стыдные проявления алчности, но был полон решимости не поддаваться им и ненавидел это в других. Что-то в том, что человек приехал в Америку, замечал он, заставляет людей стремиться урвать побольше, чтобы хватило на прошлое, настоящее и будущее, на все разом. Хотелось защитить Америку от таких, как он сам, но, с другой стороны, если другие жадничают и хапают, ему тоже следует это делать, иначе останешься ни с чем. Впрочем, подумав так, он тут же морщился от отвращения к самому себе.

– И тебе не удастся ее перевоспитать, – предупредил он Уллу. – Такие инстинкты сидят глубоко. Даже дружелюбная внешне, она всеми способами будет подкапываться под твою уверенность в себе, и в один прекрасный день ты съежишься до того, что все персики и стипендии достанутся ей одной.

Потому я и не связываюсь с индианками, сказал он себе.

– Зачем она это делает? – спросила Улла.

– Видишь ли, – сказал Санни, – в Индии слишком много народу, и мужчины все контролируют, поэтому добиваться желаемого приходится примитивными способами, применяя фальшивое дружелюбие. А здесь куда меньше противодействия этому и куда больше выгод – так что, оборони господь, женщины становятся монстрами.

Таким образом, Санни взял на себя роль эксперта по злополучным свойствам индийских женщин, не взяв в расчет тот факт, что до того, как дружба Малы и Уллы распалась из-за персиков, Мала успела рассказать Улле о злосчастных характерах индийских мужчин: индийцы и их властные установки, индийцы и их мамаши, их ревнивость, их спесь, их ярость и их самомнение; как они мнят себя гуру, читая проповеди каждому обо всем на свете еще до того, как первая седина окаймит им уши; и как несусветно многими движет стремление подцепить белую женщину – лишь затем, чтобы сделать ноги из Индии.

– Но почему? – спросила ее Улла.

Видишь ли, сказала Мала, как только у них заведется спасательный плот, они смогут с достоинством признать, что они индийцы, и наконец позволят себе общаться с соотечественниками на равных, – это с тем, чтобы вовсю размахивать Индией теперь, когда им не нужно бояться, что она втянет их назад, прожует и проглотит. Или же они могут пойти в другом направлении и притвориться, что вообще не индийцы. Всячески Индию ругать, чтобы белым не пришлось это делать.

Так и так, они больше не живут честной жизнью, сказала Мала.

«Должен ли ты остаться со своими в своей стране, чтобы считаться честным? – задумалась Улла. – Разве не похвально исследовать то, что находится за пределом тебя?» Улла пришла к выводу, что Мала и не честна, и предвзята. В конце концов, она сама покинула Индию, разве не так? Кроме того, у Уллы были основания полагать, что, если бы белый мужчина предложил ей себя, Мала ему бы не отказала.

Санни был тронут тем, что неприязнь Уллы к Мале не перекинулась на всех остальных индийцев. Или, возможно, льстил себе мыслью, что это потому, что он сам не такой, как все остальные.

И потом, Мала допустила один серьезный просчет: Уллу не возмущало, что индийские мужчины охотятся на американских женщин. Ей нравилось быть желанной, и если то, что она американка, в веснушках и эльфийка-блондинка, ставит ее царицей горы, кто из женщин откажется от преимуществ, данных ей при рождении?

Лишь потом Санни задумается над тем, что Мала сделала их отношения как возможными (благодаря ей индийцы больше не были Улле чужды или непонятны), так и невозможными (ознакомив Уллу со многими поводами для недовольства). Санни и Мала на пару, это уж точно, преподнесли Улле полный словарь аргументов против индийцев, как мужчин, так и женщин. Как будто оба пола определенного класса, класса прозападного, рассчитывают добиться успеха в Америке, воюя друг против друга. Это из-за индийских мужчин индийские женщины вынуждены бежать из родной страны. Это из-за индийских женщин индийские мужчины готовы на все, только бы улизнуть.

Глава 11

В первые дни совместной жизни все было удивительно – тот факт, например, что у Уллы и Санни, как оказалось, разные представления о приватности и личном пространстве. Удивленный отсутствием замка на двери ванной в их новом жилище, Санни делал все в спешке, опасаясь, что в любой момент Улла войдет, как она часто и поступала, то поболтать о какой-нибудь ерунде, пока Санни в душе, а то и беспечно пописать. Когда ж он собрался в хозяйственный купить защелку, она прыснула со смеху: «Ну надо же, какой скромник!»

Улла сбрасывала с себя все и шлепала по квартире, радуясь лучам бруклинского солнца, пробивающимся сквозь кленовые листья.

– Тебе проще сказать, – однако же говорила она, – что ты из Дели, чем мне, что я из Прери-Хилла, штат Канзас. Нью-Йорк благоволит к иностранцам.

Санни был поражен, узнав, что по-настоящему Уллу зовут Мэри, но в старших классах она решила, что будет Уллой. Часто, когда ее спрашивали, откуда она родом, она говорила, что из Нью-Йорка, а не из Прери-Хилла, предавая тем самым город, который вообще-то любила, завораживая Санни рассказами о местах столь пустынных и плоских, что за несколько часов видно, как друзья подъезжают издалека, о местах, где с наступлением темноты у твоих ног расцветают звезды, где ветер никогда не перестает дуть.