Одиночество Сони и Санни, стр. 18
– Куда это ты собралась? – спросил Дададжи, садясь и пытаясь разглядеть что-нибудь сквозь туман, заволакивающий глаза.
– В Рангун. – И отправилась в ванную за зубной щеткой и скребком для языка.
– В Рангун?!
– Я должна.
– Но зачем?
– Рубин, – сказала она.
– Какой рубин?
– Рубин из Рангуна размером с голубиное яйцо. Или в банковской ячейке ничего не останется.
– С чего это там ничего не останется?
– Соня выйдет замуж, и там ничего не останется.
Приданое Мины Фой им вернули, но если Соня выйдет замуж удачно, драгоценности снова уйдут. Драгоценности, которым Ба принадлежала в той же мере, в какой они принадлежали ей.
Что за птичьи мозги у женщин, подумалось Дададжи, вот ведь жадность и ревность! Прожив долгую жизнь, думать только о безделушках и о том, кому они достанутся: не такой-то, и не такой, и уж точно не той.
Глава 9
Так и вышло, что ветреным майским днем 1997 года почтальон, вышагивая по Форт-Грин на северо-западе Бруклина, достал из своей сумки письмо, в котором подробно перечислялось, в чем у Сони изъяны. Ветер почти что вырвал письмо из рук, но все-таки нет, почтальон его удержал и бросил в жесткую латунную прорезь для почты в двери скромного, цвета печенки, дома, где оно и валялось на вытершемся паркете, пока Лу Орсини, который всю жизнь прожил там на втором этаже, не поднял его и чуть было не выбросил заодно с листовками, на которых китайский ресторан «Панда гарден» извещал о своем меню, но все-таки нет, не выбросил. Вовремя спохватился и оставил конверт стоймя на лестнице. Когда Улла и Санни вернулись из корейского гастронома с туалетной бумагой, тофу, капустой и шестью сортами крафтового пива, Улла чуть на конверт не наступила, но удержалась. Сложила пальцы клешней и подняла, вопреки тому, что руки полны. Улла была девушкой, о которой Санни в разговорах с родными никогда не упоминал, хотя уже больше года делил с ней стоимость аренды, кровать, счета за коммунальные услуги, корзину для грязного белья и иногда, по рассеянности, зубную щетку.
– Что там пишет твоя мама? – спросила Улла, расшнуровывая кроссовки.
Всю жизнь потом Санни будет жалеть, что не сунул письмо в карман, но все случилось так вдруг, что бдительность прокололась.
– Смотри-ка, – воскликнул он, – тут брачное предложение!
О, как он мог позабыть, что любовь, когда она наступает, всегда спаяна с разрушительной силой, и это так же неизбежно, как Бог и дьявол, жизнь и смерть, дом и разлука с домом; что сведения, обретенные в самый мирный момент, могут обратиться в боеприпас и пойти в ход во время войны; и то, что утром совершенно невинно, уже к вечеру таковым не будет.
Улла взяла письмо у Санни.
Мой дорогой мальчик, – писала Бабита Бхатия своими обычными, зелеными, как зависть, чернилами.
Пишу тебе, чтобы сообщить, что мы стали объектом интриги, – твой дедушка прислал мне это бесстыдное брачное предложение, поступившее от его соседа: он предлагает нам свою внучку, которая пока еще учится в каком-то захолустном колледже. Вроде того, который посещал сын Сары Хабиб и получил там ученую степень за изобретение фрисби, которое летит на 0,1 % быстрее, чем другие спортивные снаряды того же типа. Трудно поверить, но в письме перечислены всякие ее недостатки и говорится, что она хочет замуж, потому что ей одиноко. В любом случае, думаю, ты от души посмеешься, и теперь я имею право сказать твоему дедушке, который не хочет обижать своего друга, что я послушно переслала тебе его письмо.
Оно было доставлено падре из Аллахабада, который приехал в Дели на религиозный съезд. Он привез с собой восхитительный кебаб, приготовленный поваром Шахов, который происхождением из Лакхнау и вечно немыт, разумеется, но выходит, что от грязи под ногтями кебаб только вкусней. Утром две колбаски исчезли. Я позвала Виниту и Пуниту, которые заявили, что знать ничего не знают. «Кто же их тогда съел? Привидение?» Когда я рассказала об этом их матери, она ответила: «Отлупите их веником, заставьте спать под лестницей, морите голодом. Научите их, как нужно себя вести».
«Хорошо же ты обо мне думаешь», – сказала я Гунье. Лупить детей веником! Разве я такой человек? Хотя что-то мне теперь кажется, это такая ее уловка, накинуться на девочек, чтобы мне же пришлось их от нее спасать, – нет, это такие люди, их не перехитришь.
Между тем, как мне хочется научить Вини-Пуни готовить съедобную еду! Но они заняты чем угодно, только не своими обязанностями. Каждый месяц – новые неприятности. На днях, проезжая мимо рынка, я заметила Вини с афганскими студентами, которые вечно околачиваются возле библиотеки комиксов. Поневоле подумаешь, что кебабы она взяла, чтобы подкормить кого-то из этих бездельников, потому что путь к сердцу афганца, это уж точно, лежит через кебаб.
Дома, слыша такое, Санни затыкал уши пальцами и кричал: «Мамочка, прошу тебя, перестань!» Но поскольку письма матери завораживали Уллу своей гротескностью, она находила их захватывающими, как сериал «Театр шедевров», у Санни вошло в привычку делиться с нею после того, как он сам их просмотрит.
Санни объяснял Улле, что Винита и Пунита – это служанки матери, дочки ее уборщицы Гуньи, у которой выжило восемь детей – а еще трое в младенчестве умерли (Бабита употребляла выражение «соскочили»), а муж Гуньи, пьяница, зарабатывал тем, что собирал куриные и бараньи кости в дхабах, придорожных кафешках, и доставлял их на фабрику, производящую удобрения из костной муки. Они занимали две комнаты в Бегумпуре, но шесть дочерей в двух комнатах – это перебор, так что Гунье пришлось бы старшую выдать замуж, хотя той было всего пятнадцать. Чтобы дать девочке чуть еще подрасти, Гунья упросила Бабиту приютить двух дочек в обмен на работу по дому. Винита уже научилась готовить поросенка в фольге и паштет из куриной печени с бренди; та, что младше, Пунита, посещала благотворительную школу по соседству, но вечерами помогала старшей сестре. И Бабита, устроившаяся очень удачно, потому что у нее были две служанки бесплатно, всерьез считала, что участвует в социальном эксперименте, направленном на улучшение общества.
Серый дом в бруталистском стиле, где жила семья Бхатия, спроектировал ученик Ле Корбюзье, а построил дед Санни по отцовской линии, бывший тогда министром финансов и так быстро скупивший несколько роскошных особняков, что объяснить это можно только коррупцией и нравственным разложением, хотя к моменту рождения Санни недвижимость испарилась, разложившись вконец, и остался один только особняк в Панчшил-парке, который и поделили на три части, по трети на каждого из сыновей министра: Рави, Ратана и Раны. Когда Санни исполнилось восемь, его отец, Ратан, умер от сердечного приступа, и с тех пор никто из отцовской родни с Бабитой не разговаривал, обвиняя ее в том, что это она своей трескотней довела мужа до отчаяния. Вдовая бабушка Санни, Минни, оставила завещание, по которому имущество, оформленное на нее, перешло к Рави и Ране, а невестка Бабита получила в качестве компенсации небольшой инвестиционный портфель и набор фарфоровых пашотниц марки «Споуд», подставок под вареные яйца с рисуночками лесных кроликов – ей всегда их невыносимо хотелось.
Стоимость инвестиций упала, и Бабита оспорила завещание свекрови в суде, но поскольку суды перегружены и подобные дела разрешаются обычно только когда все участники перемрут, проживать в Панчшил-парке она рассчитывала до самой своей кончины.
Выходя из дому, Бабита задирала нос и поворачивала его вправо, если слева от себя видела старшего деверя Рави, и так же задирала нос, поворачивая его влево, если справа от себя видела младшего деверя Рану. Пашотницы, в виде залога, хранились за стеклом в горке у деверя Рави, и время от времени, чтобы позлить невестку, он нарочно затягивал свой завтрак в саду, где она могла высмотреть его и подслушать, как он, сидя в пестром халате, приговаривает: «Надо ж, экая хитрая рюмочка для яиц, а это что у нас, неужто кролик Питер под кустиком ежевики?»