Одиночество Сони и Санни, стр. 10

После ужина они возвращались в дом Илана, погудев у двух вазонов с нескладным снежным суфле, которое трепетало и взлетало клоками, присоединяясь к еще более бесформенным комьям, срывавшимся с сосен и елок. Каждый раз, проезжая мимо вазонов, Илан надавливал на автомобильный клаксон, известить дом, что хозяин скоро прибудет.

– Ужасно помпезный дом, – говорил он. – Мой прадед построил его на деньги, заработанные на морских перевозках. Был слух, что он привез сюда служанку и она покончила с собой, чтобы избавиться от его домогательств. Кто знает, может, потому свет здесь такой тревожный. Свет помнит. Я использую его в живописи.

– Можно мне как-нибудь посмотреть на твои картины? – спросила Соня, вспомнив «Жену диктатора», упоминание о которой нашла в библиотеке, но не стала признаваться Илану, что наводила о нем справки.

– Нет. Они не закончены. Я должен их защищать.

– Тогда скажи мне: то, что ты пишешь, – это как рассказ путешественника?

– Нет, не скажу, иначе моя картина потеряет свою жизненную энергию. Но ты знай, что картина, которую я пишу, она хороша. И когда мне пишется, у меня слюна что святая вода, а уши горят, как от перца. Но если я утрачу свой дар или картина моя утратит свою сокровенную тайну, я приму ответные меры. А ведь ты мне нравишься, и я хочу, чтобы ты была здесь, мне хочется взять твой сосок в рот!

По утрам Соня листала альбомы по искусству – до тех пор пока Илан не удалялся в каретный сарай, где была у него мастерская, после чего ей рекомендовалось уйти. Над одной репродукцией, на которой были изображены веселые люди на экскурсии в Альпах, она замерла. Черная тень шла поперек холста, а Соня, бывавшая в доме матери в Гималаях, знала, что именно так сменяются в горах ночь и дневной свет – полосами и исполинскими тенями, которые горы отбрасывают на горы. И чем дольше вглядывалась она в картину, которая на первый взгляд представляла просто приятную сценку на природе, тем больше видела в ней иное – претензию на естественность. Каждая из фигурок, казалось, была озадачена тем, чтобы создать некое буколическое впечатление. Там была не ненастоящая жизнь. Происходило что-то еще, непонятное, внушавшее страх [5].

– Не жутковато ли? – выговорила она, и Илан подошел взглянуть, о чем речь.

После чего переместился к дивану, лег на спину, и его лицо изменилось.

– Соня, – сказал он, – не могла бы ты перестать на это смотреть? Зачем ты показала мне эту картину? Испортила настроение.

– Ничего я тебе не показывала, ты сам подошел.

Он посмотрел на нее в упор и сказал с вызовом:

– Показала! Ты открыла альбом на этой странице и спросила: «Не жутковато ли?»

– Но почему это испортило тебе настроение?

Может быть, потому, ответила она себе, что картина, по сути, изображавшая счастье, оставляла человека с ощущением, что он одинок.

В последующие два месяца Соня познала беспечное удовольствие ходить голой под чьим-то пристальным взглядом, усвоила, что, чем больше ты занимаешься сексом, тем больше этого хочешь, и поняла, что просыпаться во время секса и в процессе почти засыпать – восхитительно. Познала она и прелесть косвенной близости – когда тянешься к чужой тарелке, чтобы взять с нее ломтик суши или клементинки, отбросив приличия, и позволяешь себе напевать, фальшиво и беззаботно, пусть другие слушают и смеются. И еще она испытала самое глубокое удовольствие из всех: когда есть человек рядом, с которым можно поговорить, засыпая или вдруг посреди ночи проснувшись, – что заставило ее вспомнить высокую жесткую кровать, которую она делила с Миной Фой, когда в детстве приезжала в Аллахабад. Они подсовывали москитную сетку под тонкий ватный матрас, обходя его со всех сторон, но один москит непременно-таки проникал внутрь, и как только они в безопасности расслаблялись, вертолетиком прилетал. «Пшел вон, поганец!» – приговаривала Мина Фой, наряженная в свою ночнушку с розочками, которая в те дни еще могла считаться бесстыдной, и когда пыталась прихлопнуть мошку ладонями, от нее сладко пахло кокосовым маслом для волос.

Во многих отношениях Соня чувствовала себя так, словно снова стала ребенком, причем игривей, чем когда-то бывало. Она думала, именно это люди имеют в виду, когда говорят, что в любви человек внешне взрослый, и относятся к нему все с уважением, но в глубине души он все равно что ребенок, раскованный и веселый. Когда же ты одинок, ты внутри ощущаешь себя серьезным, сдержанным взрослым, но обращаются с тобой все, как с ребенком. Если же ты всю жизнь одинок и зависим финансово – снова вспомнила она Мину Фой, – то проходишь как слабоумный.

Именно Мина Фой первой шепнула ей, что, бывает, мужчина на вид вполне себе и мужчина, а на самом деле – волчище.

– Пусть ты еще совсем молода, говорю тебе это, чтобы ты была осторожна и осмотрительна.

Именно Мина Фой подбодрила Соню:

– Поезжай и удачи тебе, моя дорогая. Не становись мной.

Глава 5

Однажды на рассвете, когда температура воздуха вдруг поднялась, Соня, которая ночевала у Илана, услышала, как снег за окном разрыхляется в пену и оседает, как падает с деревьев капель, как капли просачиваются сквозь мох в землю, и вышла на утреннюю прогулку пораньше. Она надеялась не оставить никаких компрометирующих следов. Илан еще спал, и она быстренько сделала крюк к его мастерской в каретном сарае, которая, как оказалось, была закрыта на железный засов, запертый, в свою очередь, висячим замком. Где Илан хранит ключ? Она заглянула в окно, но там внутри стоял холст на подрамнике. Соня обошла сарай с другой стороны, и там в окне тоже что-то загораживало обзор, но она приметила, что повыше, в углу, есть щель. Сходила к садовой пристройке, взяла там деревянный ящик, и когда взобралась на него, привстав на цыпочки, чтобы дотянуться до щелки высотой не больше глаза – стук сердца подсказывал ей: «поскорей, поскорей!» – в тот же миг чей-то глаз взглянул в ее глаз так прытко, что, подумалось ей, там, в сарае, заперт живой человек. Глаз был распахнут от нетерпения. И тут прозвучал голос, как будто запертый проговорил у нее в голове: Счастье – оно для других.

Соня соскочила на землю и побежала вернуть ящик на место. Она нарушила запрет. Ее заметил глаз в студии. Кто был тот, для кого нет счастья? Склонив голову, за ней наблюдал ворон. Окна дома, казалось, тоже наблюдали за ней. Она задалась вопросом, нет ли здесь камер видеонаблюдения, о которых Илан не сообщил. Что, если он не спит и смотрит на улицу?

И, так и есть, он не спал и стоял у окна.

– Где ты была? – спросил он.

– Гуляла.

Она притворилась, что сморкается. Ее сердце забилось громче. Она чувствовала на себе взгляд Илана.

– Это неправда.

– Почему этому не быть правдой?

– Не лги мне.

– Не буду.

Но от Сони разило ее ложью. Она боялась своей лжи. Она ненавидела свою ложь. Ее лицо, виноватое, как у нашкодившей собачонки, выдавало ее. Зачем она полезла шпионить? Илан ей доверял. Она обманула его доверие. Она что, боится его тайны? Кто он такой? Чей глаз сцепился там с ее глазом?

После паузы Илан поднял на нее непроницаемый взгляд:

– У нас нет будущего, кроме секса. Если ты не заметила, все наши разговоры – это полная чепуха.

– Правда? Почему ты так думаешь?

Соню затрясло, и не только от стыда, но и от запредельного ужаса, который страшней стыда, так, будто ей сообщили, что, по сути, она никогда больше ни с кем не сможет поговорить.

– Кто знает? Разные страны, разное воспитание, разный возраст.

Но затем его настроение изменилось.

– Мне нужно набраться энергии для работы.

Он изобразил Гарри Белафонте и спел песенку ямайских докеров, которые грузят бананы. Рассказал Соне, что его семья владела торговыми судами, перевозившими фрукты. Одно из судов называлось «Просперо». Иногда доставлялись и другие товары, например лимонное мыло, запаса которого хватит не на одну жизнь, выкупленное дедом по доброте у красивой вдовы одного мыловара. В обмен невесть на какие услуги.