(Не) желанная невеста для злодея, часть I (СИ), стр. 32

— Свобода — иллюзия, — отрезал Каэлан холодно, снова сокращая дистанцию. Теперь он стоял так близко, что я чувствовала исходящий от него морозный холод и слышала тихое, ровное дыхание. — Есть лишь сила и подчинение. Воля и долг. Твой долг — укрепить мой дом. Моя воля — видеть тебя в нём. В субботу помолвка будет объявлена официально. А как только мы прибудем на Север и подготовим все к свадьбе — ты станешь моей женой. Не по сделке. По праву.

Всё внутри оборвалось. Последняя невесомая надежда лопнула с тихим, душераздирающим хлопком. Он не просто отказывался. Он менял правила прямо по ходу игры. Он видел в моем сопротивлении не угрозу, а… достоинство. Качество, которое он, чудовищным образом, решил присвоить.

Ярость, которую я едва сдерживала с момента разговора с отцом, наконец прорвалась наружу. Она смешалась с леденящим ужасом, с унижением, с осознанием полного поражения. И эта гремучая смесь выплеснулась наружу.

— Нет! — крикнула я, и это был уже не человеческий голос, а вопль загнанного зверя. Я оттолкнулась от окна, делая отчаянный шаг навстречу ему, хотя всё внутри трепетало от страха. — Нет, не стану! Вы не можете просто взять и решить за меня! Я не вещь! Я не пойду на ваши условия! Я не буду молчаливой игрушкой в ваших руках! Вы слышите?! Я отказываюсь!

Я задыхалась, грудь болезненно вздымалась, в глазах стояли горячие, ядовитые слезы ярости. Я вцепилась взглядом в его каменное лицо, пытаясь найти хоть щель, хоть тень сомнения. Но его выражение не дрогнуло. Лишь в глубине глаз вспыхнуло что-то — не гнев, а… удовлетворение? Как будто мой взрыв был именно той реакцией, которую он ожидал и даже желал увидеть.

— Отказываешься? — Он произнес это слово с легким, почти насмешливым удивлением. — На каком основании, княжна? На основании твоих чувств? Твоих мечтаний о «любви»? — Он презрительно выдохнул. — Это ничто. Пыль. В мире, где правят сила и договоры, у твоего «не хочу» нет веса. Ты обручена со мной. Твой отец дал согласие. Корона признает этот союз. Твое личное мнение… — он сделал паузу, давая мне прочувствовать всю горечь своей правды, — твое личное мнение ничего не меняет. Оно никогда ничего не меняло.

— Я найду способ! Я заставлю вас передумать! Я… я сбегу! Я объявлю всем, что вы тиран, что этот брак — насилие! Я обращусь к принцу Аларику, к королю!

Это была глупость. Отчаянный, самоубийственный блеф. Но в тот момент я готова была ухватиться за что угодно, даже за соломинку.

И вот тогда он рассмеялся. Тихий, низкий смех, в котором не было ни капли веселья.

— Сбежишь? — переспросил он, и в его голосе зазвенела сталь. — Попробуй. Мои драконы патрулируют небо. Мои шпионы есть в каждом углу этого королевства. А даже если бы тебе и удалось скрыться… — Он наклонился так близко, что его слова прозвучали у самого моего уха, ледяным, интимным шепотом, от которого кровь застыла в жилах. — Я найду тебя. И тогда ты действительно узнаешь, что такое тирания. Не пустая угроза, а каждодневная реальность. Ты будешь молить о той участи, которую сейчас с таким пылом отвергаешь. Потому что альтернатива будет в тысячу раз хуже.

Он выпрямился, и его лицо снова стало непроницаемым. Но обещание, только что произнесенное, висело в воздухе, густое и неоспоримое.

— Церемония в субботу. После — свадьба. Прими это. Смирись. Или… — он не договорил, но по его взгляду было ясно, что «или» вело в кромешную тьму.

Он развернулся и направился к двери. Его шаги были мерными, уверенными. Он был хозяином положения и не сомневался в этом ни на секунду.

— И перестань видеться с Марктрофом, — бросил Каэлан через плечо, уже на пороге. — Его внимание к тебе меня раздражает. Ты теперь под моей защитой. И под моим наблюдением. Всегда.

Дверь закрылась за ним с тихим щелчком.

Я осталась одна. Дрожь, которую я сдерживала все это время, охватила меня с новой силой. Ноги подкосились, и я рухнула на колени на холодный каменный пол, не в силах удержать рыдания. Они вырывались из груди мучительными, беззвучными спазмами. Я сжимала кулаки, впиваясь ногтями в ладони до боли, пытаясь через физическое страдание заглушить душевную агонию.

Он выиграл. Холодный, расчетливый монстр, которого я сама создала, переиграл меня на всех фронтах. Мои знания лишь приковали его внимание крепче. Моя ярость лишь разожгла в нем желание обладать. Мои попытки сопротивления оказались детским лепетом перед его абсолютной, неумолимой волей.

«Именно такую женщину я вижу рядом с собой».

Эти слова звенели в ушах, становясь моим проклятием. Он не хотел сломать меня полностью. Он хотел… приручить. Сделать своей. Видеть в мне не рабыню, но и не равную. Своего рода живую реликвию, воплощение силы и воли, которая будет принадлежать только ему.

И свадьба… она была неизбежна, видимо, как и моя гибель.

Глава 47

Он выиграл.

Я, Анна Волкова, создательница этого мира, творец сюжетов и судеб, проиграла собственному персонажу. Более того — проиграла так сокрушительно, что даже моё отчаянное сопротивление только разожгло в нём аппетит. Я думала, что знание сюжета и его слабых мест даст мне преимущество. Я думала, что смогу вести переговоры с позиции силы, пусть и хрупкой. Но я недооценила его. Недооценила ту самую волю к обладанию, ту абсолютную, не терпящую возражений уверенность в своём праве, которые я же в него и вложила.

«Именно такую женщину я вижу рядом с собой».

Эти слова горели в моём мозгу раскалённым железом, смешиваясь с леденящим ужасом и диким, животным неприятием. Я была не вещью! Не активом! Не «интересным экземпляром» для коллекции северного монстра! Я была Анной Волковой! Я создала этот мир! Я придумала его, чёрт побери! А теперь…

Теперь я стояла, прижавшись лбом к прохладному дереву двери, и давила рыки, рвавшиеся из горла, в скрюченные кулаки. Ногти впивались в ладони, посылая в мозг острые уколы боли — единственное, что удерживало от полного, безумного вопля. Слёзы жгли глаза, но я не давала им пролиться. Плакать — означало сдаться. А я ненавидела это чувство. Ненавидела свою беспомощность. Ненавидела его — за этот спокойный, всепоглощающий контроль. Ненавидела отца — за его холодный, прагматичный приговор. Ненавидела этот мир, эти стены, эту судьбу, которую я сама же когда-то начертала для несчастной Мелиссы.

Желудок сжался спазмом тошноты. Я закрыла глаза, пытаясь глубже вдохнуть, собрать в кулак разбегающиеся мысли, остатки воли. Но вместо спокойствия накатила новая волна бешенства. Я рванулась вперёд, схватила первую попавшуюся вещь со стола — изящную фарфоровую статуэтку пастушки — и швырнула её в камин. Хрупкий фарфор разбился о каменную кладку с сухим, звонким хрустом, рассыпавшись сотней белых осколков. Звук был жалким, ничтожным. Он не принёс облегчения, лишь подчеркнул мою беспомощность. Я могла крушить безделушки в своей клетке. Но стены от этого не рушились.

Внезапная слабость подкосила ноги. Я опустилась на край кровати, уткнувшись лицом в ладони. Дрожь наконец прорвалась наружу — всё тело сотрясали мелкие, частые судороги отчаяния и ярости. Я устала. Боги, как же я устала. Устала бороться каждый миг. Устала просчитывать каждый шаг, каждое слово. Устала быть настороже, ожидать удара в спину от Илдис, подлых выходок Луки, ледяных угроз Каэлана. Устала носить эту маску силы, когда внутри была лишь одна большая, трепещущая рана.

— Я хочу домой, — зашептала я в горящие ладони, и голос сорвался на детское всхлипывание. — Я не хочу этого мира. Не хочу этой судьбы. Я не Мелисса! Я не хочу умирать!

Но дом был где-то в другой реальности, за гранью автокатастрофы и бессмысленной смерти Анны Волковой. А здесь, в этой реальности, меня ждала лишь одна, чётко прописанная мной же перспектива: гибель от руки жениха. Или — что, возможно, было ещё страшнее — жизнь в качестве его вечной пленницы, ценного ресурса, жены-трофея.

В таком состоянии — раздавленная, трясущаяся, с размытой тушью под глазами и распущенными волосами — меня и застала она.