Сказание о второстепенном злодее 3, стр. 45

— Я немного разбираюсь в устройстве человеческого тела, — произнёс я ровным тоном. — Мне не составило труда обнаружить образование и извлечь его так, чтобы не навредить пациентке.

Будем отвечать уклончиво.

— И вы… вы никогда раньше не оперировали⁈ — переспросил Леннон, и в его голосе прозвучал почти священный ужас.

— Нет. Зачем? Вся суть понятна из теории, — ответил я, слегка пожав плечами.

Леннон, как и все собравшиеся, округлил глаза. Даже человеку, который совершенно ничего не понимал в хирургии, мой ответ, вероятно, показался бы безумным. Как если бы я обыграл гроссмейстера, а потом заявил, что научился играть в шахматы прямо во время нашей партии. Не то чтобы это было невозможно — в теории. Просто для этого нужно быть не просто гением, а самым настоящим монстром.

Именно так на меня теперь смотрели мои одноклассники.

Ну и ладно.

Главное, что я сделал доброе дело:

«+10 Формальных баллов!»

Остальное не имеет значения. Раньше мне приходилось отыгрывать бесполезного и никчёмного злодея, чтобы Алекс и остальные в случае чего могли победить меня, остановить от совершения злодеяния и при этом не заподозрить неладное. Но скоро в этом не будет нужды: в ближайшее время мне и героям предстоит на некоторое время разделиться.

— Что с нападавшими? — спросил я.

— Схватили семерых из двадцати, — пояснил Седрик. — Остальных, к сожалению, не удалось. Они были профессионалами своего дела. Скорее всего — наёмными убийцами.

Оно и видно. Почти все мои одноклассники были в той или иной мере потрёпаны. Впрочем, если в игре им пришлось бежать и скрываться от убийц по всему городу с дочерью ла Труа на руках, то в этой версии реальности они победили. И причиной, разумеется, был Алекс.

На нём было больше дюжины царапин, в том числе глубоких, при виде которых мои руки снова потянулись к ниткам. В них, однако, не было нужды. Его раны испускали красноватый пар; было видно, как они «срастаются» прямо на глазах. В процессе битвы он снова частично пробудил свою родословную.

Почему-то в моей версии реальности он был немного сильнее, чем в игре. Сперва я объяснял это тем, что использовал на нём Бесконечность в подземном городе, но это было давно, и с тех пор его характеристики и навыки продолжали расти быстрее, чем в Сказании о Храбрых Душах, даже если выполнять все побочные задания. Как будто в этой версии реальности у него появилась дополнительная причина усердно тренироваться.

Возможно, мне придётся активнее влиять на сюжетную линию. Иначе Алекс слишком быстро и легко победит всех злодеев…

Размышляя об этом, я вдруг заметил тусклый свет, пробивавшийся через закрытые шторы, и спросил:

— Который час?

Адель посмотрела на старинные часы на стене и вздрогнула:

— … До начала заседания остался час. Вы должны быть там! — заявила девушка, силой поднимая на ноги ла Труа.

Старик рассеянно заморгал своими большими бархатистыми глазами — он моргал ими всю дорогу, пока мы пытались поймать экипаж, пробивались к зданию суда и наконец втолкнули его прямо в роскошный зал, где начиналось заседание.

Вскоре ла Труа уже стоял в кромешной темноте, освещённый единственной свечой, и под пристальным вниманием высшего имперского общества рассказывал свою историю.

Именно в этом образе он попал в мировые газеты. Некоторые издания ограничились словесным описанием его бледного лица и дрожащего голоса, который, казалось, становился всё выше каждый раз, когда судья, прокурор и присяжные задавали ему очередной вопрос; другие напечатали иллюстрации. Один художник очень правдоподобно изобразил Мерсье, когда он выходил из судебного зала: его взъерошенныеволосы, кривую походку и напуганные, дикие маленькие глазки. Почти сразу после заседания он закутался в плащ и исчез — «растворился, как тёмный дух, который понял, что его пакость провалилась, и теперь стремился скрыться с глаз людей», — прямая цитата из одной реформистской газеты.

Впрочем, именно дворянское происхождение его жены уберегло Руссо, а потому суд нельзя было назвать безоговорочной победой реформаторов. В итоге ни одна из сторон не могла заявить о поражении другой — поэтому о своей победе заявили обе, и были таковы.

Главное, что Жак Руссо обрёл свободу. Он прошёлся по канату истории, сыграл свою роль в этом цирке — и теперь мог раствориться среди обывателей: вернуться к жене и сыновьям и тихо молиться, чтобы в будущих учебниках истории его имя больше ни разу не упоминалось после этого злополучного процесса.

Что же касается меня, то я не стал наблюдать за всеми этими событиями лично. По прибытию в Зал Правительства мы разделились. Герои потащили ла Труа в зал суда, в то время как я немного побродил по пустым коридорам, а затем проследовал в местный буфет.

…Что? Я не ел всю ночь. Не ел и не спал. Можно и перекусить. К тому же, в отличие от Алекса и остальных, я знал, что в итоге всё закончится хорошо, и мог позволить себе немного расслабиться.

Немного — в смысле один-единственный день.

Завтра случится покушение, после которого мир уже никогда не будет прежним. Никто этого не знал. Ни дворяне, которые придумывали, как бы отыграться на реформаторах, ни сами реформаторы, ни толпы людей, которых я наблюдал на улице, сидя за столиком на открытом балконе четвёртого этажа, ни слуга, который принёс мне мороженое и серебристую ложечку. С их точки зрения жизнь продолжалась и будет продолжаться.

Казалось, я был единственным человеком на корабле, который видит, что наше судно неумолимо несётся навстречу айсбергу.

Я вздохнул, поднимая ложечку, но не успел вонзить её в мороженое, как слева от меня зазвучали знакомые шаги.

— Чего тебе? — спросил я усталый голосом.

— Суд закончился, — ответила Адель.

— Вот как?

— Да. Руссо оправдали.

— И?..

— Я подумала, что тебе может быть интересно.

— Не особо, — ответил я, поглядывая на чистое небо.

Адель помолчала несколько секунд, потом сказала:

— Если бы не ты, у нас бы ничего не вышло.

Вышло, вышло. Немного не так, но вышло.

Я выдавил улыбку:

— Хочешь сказать, что теперь вы мне должны? Ты до сих пор не исполнила моё первое желание, если что. Тот раз не считается.

Адель раздражённо фыркнула:

— Чего ты хочешь?

— Я думаю.

— Сколько ты ещё будешь думать?

— Столько, сколько захочу, — ответил я и зачерпнул ложечку мороженого.

Некоторое время царила тишина. Потом Адель приблизилась и присела за мой столик.

— Делиться я не собираюсь, если что, — предупредил я и подвинул мороженое ближе к себе.

— Тогда, на базе ТОА… Зачем ты это сделал? — спросила Адель, внимательно глядя на меня голубыми глазами.

— Что именно?

— Зачем ты приказал её уничтожить? — прошипела она сквозь зубы.

Потому что мне захотелось; потому что они похитили меня, и я захотел их проучить.

Именно это я ответил тогда, но если я теперь повторю те же причины, то рискую потерять Формальные баллы. Значит, нужно было придумать нечто другое.

Можно было рассказать правду: что Мания и остальные на самом деле живы, а я просто заметал следы, чтобы их не нашли. Но раскрывать такое было слишком рискованно. Если я стану в глазах Адель «слишком» положительным персонажем, мне будет сложнее провернуть предательство. Герои могут подумать, что у меня был тайный план и я только для вида притворялся злодеем, в то время как на самом деле планировал нечто хорошее.

Поэтому Адель должна верить, что солдаты ТОА мертвы, и мне нужно придумать логичную причину, почему я от них избавился.

— Так было проще, — сказал я наконец.

— О чём ты? — нахмурилась Адель.

— Прямо сейчас весь мир считает их преступниками, которые напали на Академию Лапласа и похитили тебя — и меня, — чтобы получить выкуп. Поэтому всем всё равно. Они погибли — ну и ладно. Так и надо этим разбойникам.

Адель поджала губы.

— Но если бы они выжили, они могли бы рассказать о своей мотивации. Тоже дурацкой, с моей точки зрения, но есть и другие — твоя, например. Возникли бы вопросы, сомнения, недовольства. У них могли бы появиться подражатели. В итоге этот «инцидент» мог разрушить и без того шаткий мир между Империей и Федерацией.