Абиссинец 1890. Том 6 (СИ), стр. 51

— Хунхузов с таким товаром не боитесь, а двух казаков испугались? — Семен чуть отвел винчестер, но не опустил. — Сразу сказать нельзя было?

Старший развел руками.

Я велел всем не двигаться и махнул тому, кто собирался показать боеприпасы. Китаец спустился с саней, откинул рогожу на заднем борту и достал деревянный ящичек. Из него вынул плотную пачку в бурой бумаге.

На бумаге стоял английский штамп. Внутри ровными рядами лежали десять патронов к моему «Ли-Метфорду».

— Еще есть?

Торговец расплылся в улыбке и показал растопыренные пальцы обеих рук. Десять пачек. Сто патронов.

Я вынул один. Латунная гильза с закраиной и бутылочным скатом, круглоголовая пуля в светлой оболочке. Такие же я покупал во Владивостоке. Капсюль чистый, зелени на гильзе нет.

Семен покрутил патрон в пальцах и вернул.

— Почем отдаешь?

— Пятнадцать копейка один. Сто патрон, пятнадцать рубля.

Во Владивостоке лавочник драл по двенадцать копеек и уверял, что дешевле во всем городе не сыщешь. Здесь с меня хотели на три рубля больше. Однако до Владивостока не один день пути, а когда снова попадется целая сотня английских патронов, одному Богу известно.

Я достал из ранца кошель. После свадьбы, поездки и покупок в нем оставалось чуть больше трех рублей. Остальное прибрала Саша. У Семена, судя по его лицу, денег было не густо. На двадцать патронов мы еще наскребем, о сотне можно забыть.

Старший заметил наш перегляд.

— Вы откуда идти?

— Из Лончаково.

— О! Мы Лончаково тоже идти. Сначала этот гасян, потом другой. Десять день, может, двенадцать. Деньги сейчас нет, ничего. Патрон брать сейчас, потом платить.

— Сколько потом?

— Восемнадцать рубля. Бумага писать. Когда мы Лончаково прийти, платить. Если еще потом, каждый день немного больше.

Говорил он спокойно, даже доброжелательно, будто предлагал укрыться от мороза в теплом доме. Денег сейчас нет, ничего страшного. Бери патроны, муку, чай, ситец. Отдашь, когда сможешь. Не успеешь к сроку, цена немного подрастет. Потом еще. А там уже можно забрать промысловую речку, отправить мужчину отрабатывать долг или взять ребенка в услужение.

Вот она, та самая долговая кабала, о которой говорил Пасса.

Семен тоже все понял. Наклонился ко мне и негромко сказал, чтобы китаец слышал:

— Андрюх, может, шлепнем их здесь? Тогда и долгов никаких.

Я покосился на него и подмигнул.

— А что, давай.

Китаец сразу заерзал.

— Не надо шлепать. Можно по-другому договориться.

Рыжий шагнул к торговцу и ткнул пальцем в пачку.

— Ты нас за кого принял? Мы цену спросили, а ты уже долговую петлю примеряешь. Ростовщичеством тут удумал промышлять? Восемнадцать рублей ему, да еще каждый день сверху!

Китаец попятился к саням, заговорил о честной торговле, дальней дороге и большой редкости такого товара. Чем громче говорил Семен, тем хуже старший понимал по-русски.

— Хватит, — остановил я Рыжего и повернулся к купцу. — Бумаги не будет. Еще раз услышу, что ты товар в рост даешь и людей в долги загоняешь, разговаривать станем в Лончаково вместе с атаманом. Он все по правде выяснит, только такой торг тебе точно не понравится.

Упоминание станичного правления подействовало. Старший оглянулся на своих, быстро переговорил с ними и поднял ладони.

— Хорошо. Бумага не надо. Патрон сейчас брать, деньги потом в Лончаково. Цена остаться, пятнадцать рубля. Не больше.

— А за то, что ты нам нервы трепал? — Семен поднял бровь.

Китаец прикрыл глаза. Похоже, уже пожалел, что вообще показал ящик.

Саша, молча стоявшая возле своей кобылы, теперь подошла к саням, отодвинула край рогожи и кивнула на замеченные раньше рулоны.

— Ситца сколько у вас?

Торговец не сразу понял, какое отношение ткань имеет к английским патронам, но велел товарищу показать товар. На снег легли три отреза ситца: темно-синий с мелким белым цветком, светлый в красную веточку и полосатый. Следом появились бязь, несколько мотков тесьмы, катушки белых и черных ниток, иглы, пуговицы и крючки.

Саша осматривала все неторопливо. Потерла ткань между пальцами, проверила краску на сгибе, пересчитала катушки.

— Заберу весь синий ситец, светлый и половину полосатого, но по козловской цене. Еще нитки, иглы, крючки и две связки пуговиц. Патроны пойдут по одиннадцать копеек.

Китаец даже задохнулся.

— Нет! Одиннадцать нельзя. Я сам дороже брать.

— Тогда вези дальше. Только когда ты еще столько ткани разом продашь? В гасянах, может, кто и возьмет по аршину, а весь отрез у тебя никто не купит.

— Двенадцать патрон.

— Одиннадцать. Зато через десять дней получишь деньги за все и сразу. А впредь, когда пойдешь через Лончаково, сперва показывай ткань мне. Добрый товар по козловской цене возьму. Но никаких расписок и товара в рост. Придешь, рассчитаемся возле правления, чин по чину.

Я покосился на Сашу. Она едва заметно кивнула. Значит, уже прикинула, сколько придется взять из домашней коробки и что останется на хозяйство.

Старший позвал двоих товарищей, и они отошли к первым саням. Советовались долго, махали руками и оглядывались в нашу сторону. Семен проводил их взглядом, потом посмотрел на меня.

— Андрюха, мы на этой ярмарке, выходит, совсем лишние.

— Да уж, я и сам не ожидал.

Саша сделала вид, что не слышит.

Манзы наконец вернулись. Старший еще раз переспросил, действительно ли в Лончаково получит все деньги сразу, и протянул Саше руку.

— Хорошо. Одиннадцать. Ткань цена как в Козловской. Потом еще привезем. Как говорят: курица по зернышку клюет, а весь двор в навозе, — рассмеялся он во весь щербатый рот.

— Это, видно, у вас так говорят, — ответила Саша. — У нас иначе: с ручейка река, а копейка рубль бережет.

— Так тоже хорошо. Большая река будет, сработаемся, казачка.

Десять пачек патронов я уложил в ранец. Ткань и швейную мелочь Саша связала в узел и приторочила к седлу. Купец несколько раз повторил, что будет в Лончаково через десять или двенадцать дней. Я сказал, что ему надо показаться у Овсянникова и велел по приезде сразу явиться в правление.

На том и разъехались. Манзы продолжили путь к гасяну, а мы двинулись домой.

Некоторое время слышался только стук копыт. Потом Семен не выдержал:

— Андрюха, ты с каких пор по-китайски команды раздаешь?

Саша ехала впереди. Она придержала кобылу и поравнялась со мной.

— Я тоже спросить хотела. Ты заговорил, и они сразу послушались.

— Фразу запомнил еще в плену. Когда нас с Илькой брали хунхузы, они кричали то же самое. Потом Илька объяснил.

— И что она значит?

— Не двигаться, руки поднять и держать на виду. Вот и все мое знание.

— Угу-угу, — недоверчиво кивнул Семен. — Надо будет и мне запомнить. Научи-ка. А то я уже шмальнуть хотел. Хорошо, погодил: вон каким добром разжились.

В Лончаково въехали за полночь. Караульный осмотрел нас при свете фонаря и сделал отметку в журнале. С Семеном договорились встретиться утром у правления и разошлись.

Дома на стол легли десять пачек английских патронов, купленные ткани и швейная мелочь. Саша тут же развернула синий ситец, а я снова принялся проверять боеприпасы.

— Хорошо мы в гасян сходили, — заметила она.

Саша начала складывать ситец, потом остановилась и посмотрела на винтовку у стены.

— Андрей, если ночью тревогу подымут, что тебе первым подавать?

Я не сразу понял вопрос.

— Винтовку, надо думать. Только подавать ничего не надо, сам справлюсь.

— Винтовка у стены стоит. Патронташ в сундуке, револьвер с поясом ты бросил на лавке. Пока собираться станешь, тревогу уже и отменят.

Я вздохнул. Она была права. До свадьбы вся моя справа лежала у крестного в одном углу. Теперь у меня были свой дом и хозяйка. За порядком Саша следила не хуже иного урядника.

Я выбрал место для оружия и всего, что требовалось при срочном выходе. Еще бы небольшой шкаф сработать, чтобы все было под рукой. Что-то подобное вертелось в голове, видно, из памяти Добрецова.