Абиссинец 1890. Том 6 (СИ), стр. 5

К иордани подошли несколько молодых китайцев. Первым полез Петр, сын одного из новокрещеных. Он перекрестился и смело спустился по лесенке. Второй долго мялся, пока Николай Го не сказал ему несколько слов. После этого парень вздохнул и полез следом.

Саша стояла возле костра. Когда я начал расстегивать полушубок, она подошла ближе.

— Тебе мало было?

— То другое, Саша. Не переживай. Теперь я по своей воле иду, сдюжу с Божьей помощью.

Она хотела сказать еще что-то, но, поняв, что отговаривать бесполезно, махнула рукой и забрала у меня одежду.

Ох. И правда свежо-то как. Я спустился по заснеженным ступеням в ледяную воду, окунулся и перекрестился.

Когда холод добрался до головы, на миг вернулся прежний страх: лед над лицом, течение, горящие от нехватки воздуха легкие.

Но теперь лестница была рядом. Я вынырнул, вдохнул и окунулся снова. В третий раз заставил себя открыть глаза. В мутную воду сверху пробивался свет. Льда над головой не было, течение тоже не тянуло меня прочь.

Я вынырнул и вылез. Саша набросила на плечи полушубок, а Рыжий сунул в руки валенки.

— Живой, Андрюха? — спросил он.

— Похоже на то.

Мы отогревались у костра, попивая горячий взвар. Я то и дело поглядывал на темный прямоугольник проруби и улыбался. Кажись, страх перед ледяной водой я все-таки поборол.

Когда мы вернулись в станицу, отец Филарет уже собирался отъезжать от правления.

Мы с Сашей подошли к батюшке, пока он не уехал. Отец Филарет посмотрел на мое красное после мороза лицо и прищурился.

— Окунулся?

— Окунулся, батюшка.

Я переглянулся с Сашей.

— Дозвольте спросить, отче. Про уговор наш прошлый…

— Спрашивай, коли не шутишь, — отец Филарет степенно погладил бороду.

— Мы с Александрой хотели после Крещения венчаться.

Отец Филарет посмотрел сначала на меня, потом на Сашу.

— Согласна, Александра?

— Согласна, батюшка.

— Добровольно? Не торопит никто?

Саша покосилась на меня, в глазах мелькнула лукавинка.

— Андрей торопит. Но я и сама откладывать не хочу.

— Добре, это другое дело.

Батюшка задумался, перебирая что-то в памяти.

— Назначить день я обещал, да только не здесь это делается. Завтра, в первый день мясоеда, венчать вас не стану: и вам, и родным приготовиться надо. Да и мне в Козловскую возвращаться.

Он заглянул мне в глаза.

— Приедешь ко мне в приход в первые дни после праздника, Андрей. Сам приезжай, девицу в морозы лишний раз мотать незачем. Мне надо книги поднять, тетрадь записей посмотреть. Мясоед короткий, а со всех станиц женихи пойдут. У меня еще выезды по выселкам расписаны. В Козловской посмотрим, свободный день для вас выберу. Тогда и привезешь Александру на исповедь да брачный обыск подписать. Долго тянуть не стану, обещание свое помню.

— До Масленицы успеем?

— Успеете. Спаси вас Господи. С праздником Богоявления, дети мои. И с Рождеством Христовым.

— С праздником, батюшка, — отозвались мы с Сашей в один голос.

Отец Филарет перекрестил нас. Мы поочередно приложились к его ладони.

Через час отец Филарет сел в кошеву. Овсянников распорядился дать свежую пару лошадей, чтобы до темноты добраться до Козловской. На прощание батюшка еще раз благословил собравшихся. Полозья заскрипели по снегу, сопровождение верхами двинулось следом.

Следующий день пришелся на воскресенье. Люди снова собрались в часовне, потом ходили друг к другу в гости, обсуждали предстоящие дела и понемногу возвращались к обычной жизни.

А в понедельник, восьмого января, станица окончательно вернулась к будням. С самого утра я сидел в правлении и передавал Парамону бумаги, скопившиеся за время его отсутствия.

Мы как раз разобрались с последним журналом. Я вышел на крыльцо и увидел, как на площадь въезжают широкие сани, запряженные парой лошадей. В них лежал длинный груз, укрытый плотной тканью и туго перетянутый веревками.

Возница натянул вожжи, а из саней выбрался дядька.

— Здорово бывали, Аркадий Игнатьевич! С Рождеством Христовым!

— Слава Богу, Андрей. И тебя с праздником!

Мы обнялись. Дядя хлопнул меня по плечу, потом отстранился и внимательно осмотрел.

— Цел?

— Почти. Ноги и руки на месте, — пожал я плечами.

— Мне уж доложили, как ты опять отличился. Овсянников пишет, от Эпова бумага пришла. Куда ни глянь, всюду один Абиссинец.

— Ну не один же я там был, в самом-то деле.

— Да знаю, знаю. Потом все расскажешь подробно, — улыбнулся он.

Я посмотрел на сани. Под плотной тканью угадывались прямые металлические части. С одного края торчало что-то округлое и блестящее.

— Опять телеграф?

— Для кого-то, может, и телеграф, — подмигнул он, — но об этом после, Андрей.

Больше он ничего не объяснил. Из правления вышел Овсянников.

— Аркадий Игнатьевич! С Рождеством Христовым! Какими судьбами?

— С праздником, Глеб Маркелович, — дядя крепко пожал атаману руку.

— Судьбами торговыми. Зайду? Или на морозе разговоры разговаривать станем?

В кабинете атамана дядя снял полушубок, отогрел руки возле печи и выложил на стол толстую тетрадь, несколько бумаг и карту. Позвали крестного. Степан Анисимович пришел через четверть часа.

Едва переступив порог, он шагнул к дяде с улыбкой.

— Здорово был, Аркадий! С праздниками тебя!

— Слава Богу, и тебя, Степан. — Дядя поднялся, и они крепко обнялись.

— Ну, давайте присядем. Дело привез государственной важности, обсудить надо много чего.

Я устроился у края стола с пером и чистой бумагой. Парамон, которому и без того хватало накопившейся писанины, собрал свою кипу и вскоре ушел в соседний кабинет.

Дядя развернул карту.

— Иду от Хабаровки до Владивостока по станицам. Собираю сведения по рабочим лошадям: сколько имеется, сколько годных, сколько старых, сколько недостает дворам.

— Для чего? — спросил Овсянников.

— Ведем переговоры с китайскими конеторговцами. Они обещают собрать партию монголок в Маньчжурии и свести к границе. Лошадки крепкие, выносливые. Под сани, телегу, соху. Неказистые, конечно, зато на подножном корму не пропадут и морозов не боятся.

— А цена какая будет?

— При табунной покупке говорят по двадцать пять рублей за голову. Но это без перегона, кормов, пошлины и возможного падежа. С доставкой выйдет подороже. Во сколько точно, пока не скажу.

Степан Анисимович нахмурился.

— Двадцать пять рублей тоже деньги немалые.

— А без лошади весной и вовсе никак. Не купите сейчас, больше потеряете, — возразил дядя. — Кубанцы ваши почти без рабочего скота сидят. У иных одна лошадь и под седло, и под соху, и в подводу. За два года так и загнать можно, а после хоть сами в оглобли становитесь.

— Это верно, — признал крестный.

Аркадий Игнатьевич провел пальцем по карте.

— Часть партии станичное общество может приобрести в общее владение. Поставить в конюшню при правлении: под почту, пожарный обоз, казенные перевозки. Остальных распределить по дворам. Если желающих будет больше, чем голов, придется тянуть жребий.

— Опять жребий, — проворчал Степан Анисимович.

— А как иначе?

— Можно по нужде.

— Тогда каждый будет голосить, что его нужда самая большая. Сам знаешь.

Овсянников постучал пальцами по столу.

— Что-то вы недоговариваете, Аркадий Игнатьевич. Просто так подобную закупку затевать бы не стали.

Дядя взглянул на закрытую дверь.

— И то верно… — он обвел атамана и крестного взглядом. — Пока решение окончательно не принято, потому это только между нами.

Овсянников с крестным кивнули.

— В Хабаровке хотят пеший полубатальон в конный дивизион на три сотни шашек перевести.

— Неужто решили все войско на коней посадить? — присвистнул Степан Анисимович.

— Строевую часть, вроде как, — поправил дядя. — В мирное время, скорее всего, одна сотня будет на службе. А как окончательно решат, пока не знаю. Но если положение утвердят, летом потребуется строевой ремонт. И хозяйственных лошадей понадобится больше: обозы, фураж, перевозки.