Абиссинец 1890. Том 6 (СИ), стр. 48

Чугунки и сковороды сложили возле печи. Кадки пока вынесли в холодные сени. Мешки с мукой, зерном и солью я собирался поставить прямо у стены, но Саша остановила:

— На пол нельзя.

— Почему?

— Сырости снизу натянут.

Пришлось идти к крестному за обрезками досок. Сделал две невысокие подкладки, и только после этого разместили мешки.

Деньги Саша пересчитала, завернула отдельно в полотно и убрала в маленькую коробку.

— Это на конюшню, — распорядилась хозяйка.

Потом дошла очередь до соболей Пассы. Саша расправила обе шкурки на столе и долго водила ладонью по густому темному меху.

— Хороши.

— Куда пустишь? На шапку?

— Нет. Шубу сладить хочу.

— Из двух?

— Ты, Андрей, в пушнине разбираешься еще хуже, чем в хозяйстве. Соболей туда много надо. Со временем еще наберем.

— Долго придется собирать.

— А куда нам спешить? Через несколько годков, глядишь, какой чин выслужишь, а я у тебя в собольей шубе ходить стану.

Саша игриво подмигнула, накинула одну шкурку на плечи и принялась кружиться посреди горницы.

Я подскочил к ней, обнял и поцеловал в губы.

— Андрей! Шкурку сейчас испортишь. Нечто мне потом в драной шубе по Лончаково расхаживать?

Я только хохотнул, подхватил ее на руки и закружил.

— Уронишь, окаянный! Отпусти!

Тяжело дыша, я поднялся с кровати. Саша толкнула меня в плечо.

— Ну вот. Так мы ничего не успеем. Одевайся давай, дел еще невпроворот.

Я вытер испарину со лба и повернулся к ней.

— Саш, а с чего ты взяла, что я чин должен выслужить?

— С того, что тебя начальство больно любит куда-нибудь отправлять. Значит, и чинами обижать не должно. Для начала будешь у меня урядником, а я при тебе важная такая урядничиха в собольей шубе.

Натянув рубаху, Саша вскочила на кровать, задрала подбородок и показала, как станет важно расхаживать по станице.

— Саша…

Она заметила мой взгляд и выставила вперед ладони.

— Нет! Даже не думай. Я тебе сказала: дел невпроворот!

Секунду продержалась, и сама рассмеялась.

— Вот только соболей на шубу сначала раздобыть надо.

— Да уж. Урядником я куда быстрее стану.

— Пожалуй.

Верстак с инструментом пока оставался в сухом сарае Кравцовых. Туда же подвесили подаренную дружками новую сбрую. Рабочего мерина у меня еще не было, а держать добрую сыромять где попало не хотелось.

Улей Олег тоже оставил у себя. Сказал, до весны постоит в сухом сарае, а когда пчел пересаживать придет пора, тогда и заберем.

Гусей и кур пристроили там же, у Кравцовых. Для них отгородили угол птичника. Степан Анисимович с утра заявил, что кормить нашу живность всю жизнь не нанимался, но тут же сам подсыпал гусям зерна.

Мы почти закончили, когда во дворе послышались голоса.

— Андрей! Дома?

Я выглянул.

В калитку входил Лешка Ли. За ним двое молодых китайцев тянули небольшие санки с огромным меховым свертком.

— Лешка?

Он довольно улыбнулся.

— Твоя волка готова.

Я сразу понял, о чем речь. Про шкуры после всей свадебной кутерьмы мы почитай забыли.

Сверток развернули прямо в горнице.

Пять волчьих шкур одна за другой легли на пол. Серые, густые, отличной выделки. Самая большая принадлежала вожаку. Даже теперь было видно, какой матерый зверь вышел тогда нам навстречу.

Лешка расправил край.

— Хорошо сделал. Мягкая.

— Вижу, Лешка. Благодарствую, гожая выделка.

Он махнул рукой.

— Мы договор был. Жир, кость, жилы наши. Шкура ваши.

Делить долго не пришлось. Еще после охоты решили: одна Рыжему, одна Моренченко и три мне.

За Семеном и Сашкой послали Олега. Первым явился Рыжий.

— Ох ты ж! Дождались-таки!

Он принялся разглядывать свою шкуру. Моренченко пришел следом и сразу выбрал одну из средних. Три оставшиеся Саша осматривала куда дольше нас.

Наконец выбрала шкуру вожака.

— Сюда положим, перед кроватью. Чтобы зимой ноги на холодные доски не ставить.

Через минуту громадная серая шкура уже лежала на полу. Я посмотрел и усмехнулся.

— Прямо барские хоромы получаются.

— Скажешь тоже.

Две другие шкуры Саша сложила вместе.

— Из этих полость в сани сделаем. Если хорошо сшить да подкладку добавить, теплее овчины выйдет.

Рыжий одобрительно кивнул.

— Вот правильная хозяйка тебе досталась. Я свою тоже Нюрке отнесу. Пущай чего-нибудь придумает.

Все повернулись к нему и Семен кашлянул.

— В смысле… она шить умеет.

Моренченко хлопнул его по плечу.

— Конечно, верная мысль. Вот вместе и пойдем, Сема.

На следующий день я снова пришел в правление. Глеб Маркелович вызвал меня к себе.

— Илька в свой гасян собирается. К Юдинцеву обязательно с ним загляни, пусть перед дорогой осмотрит. Потом проводите его до дома. Бирюкова с собой возьми. А там поговоришь с Пассой.

— О чем?

Овсянников положил перед собой выписку по вчерашнему делу.

— Узнай, есть ли у них в гасяне долги перед китайскими купцами. Предъявлял ли кто этой зимой старые требования, что с седых времен тянутся. Не появились ли новые пьо. И что слышно по соседним гасянам.

— Понял.

— Вот и добре! Ступай, Андрей.

Ильку я нашел у гостевого дома. Он как раз направлялся за своей лошадью. Пересказал ему распоряжение Овсянникова и напомнил, что сперва надо показаться Юдинцеву.

По пути проходили мимо дома вдовы Варвары Прошиной, куда пристроили сирот.

Во дворе трое ребятишек Прошиных стояли вокруг больших саней новоявленного капитана и получали ценные указания.

— Нос держите прямо! — командовал Кирька. — Ежели бортом пойдете, груз потеряем.

— Какой нос? — не понял младший.

— Передок у саней.

— Так бы сразу и сказал.

Сам Кирька схватился за веревку вместе со старшим Прошиным. Оська возле дровницы рубил уже расколотые поленья на щепу для розжига и аккуратно складывал под навес.

Варвара показалась на крыльце с ведром.

— Кирилл!

— Здесь, Варвара Степановна.

— Я тебе велела дрова к крыльцу перевезти, а не флотилией энтой снежной командовать.

— Одно другому не препятствует.

— Еще как препятствует. Вчера ты мой ушат шлюпкой объявил, позавчера метлу мачтой. Сегодня из саней пароход сделал. Так, глядишь, снег сойдет, и уплывет наш курень в сторону Хабаровки. Что делать станем?

Кирька уже набрал воздуха, но вдова указала на поленницу.

— Киря, сначала с дровами разберись, а потом командуй, да якоря бросай, хоть до заката.

— Будет исполнено.

Она заметила нас.

— Здорово дневали, Андрей и…

— Илларион, — подсказал я.

Она кивнула.

— Слава Богу, Варвара Степановна. Как моряки ваши?

— Едят справно, работают хорошо, моих не обижают. Сдружились даже, — признала она. — Оська вообще слова два за день скажет, зато дело у него в руках спорится. А этот…

Она кивнула на Кирьку.

— Киря десять слов скажет, пока одно полено поднимет. Но свое дело тоже делает. Правда, не без балагурства.

Мы распрощались. Кирька с Оськой помахали нам вслед.

У Юдинцева, на удивление, никого не было. Роман Васильевич велел Ильке раздеться, долго слушал грудь, простукал спину, потом попросил несколько раз глубоко вдохнуть.

На третьем вдохе побратим чуть поморщился, а Юдинцев это заметил сразу.

— Где тянет?

— Тут.

Илька показал сбоку под лопаткой.

— Сильно?

— Нет. Только если глубоко вдохнуть.

— Пройдись.

Побратим сделал несколько кругов по комнате.

— Побыстрее можешь?

Илька прибавил шаг. Юдинцев следил за дыханием, потом остановил.

— Хватит. Садись.

Еще раз послушал грудь и удовлетворенно кивнул.

— Уже очень хорошо. Но по тайге бегать рано. Неделю, лучше две, тяжелого не таскать. На промысел не ходить. И сиднем тоже не сиди: каждый день понемногу ходи, дыши глубже. Заболело, закружилась голова, стало тяжело дышать — остановился и отдыхаешь. Понял?