Абиссинец 1890. Том 6 (СИ), стр. 30

— Проводи. Вопрос крайне срочный.

Ставров и вправду оказался в кабинете, за тем же столом, где я видел его в прошлый раз. Только вместо сюртука на нем был вицмундир. Левая перчатка, как и прежде, оставалась на руке.

Перед ним лежали два раскрытых журнала, дорожная ведомость и несколько конвертов. Ставров что-то сверял и делал короткие пометки карандашом.

Увидев нас, он поднялся. Во взгляде ни намека на испуг или удивление.

— Господа?

— Петр Валерианович, вам надлежит немедленно проследовать со мной.

— Куда-с? Соизвольте объяснить.

— Срочно требуются ваши показания по делу государственной важности.

Ставров отложил карандаш.

— Я задержан?

— До выяснения обстоятельств.

— На каком основании?

— Основание вам сообщат непременно.

— И чье же это распоряжение?

Аркадий Игнатьевич помолчал.

— Мое.

У Ставрова едва заметно дрогнула бровь. На миг он словно растерялся, но тут же вернул самообладание.

— В таком случае прошу соблюсти порядок. — Ставров указал на стол. — Кабинет необходимо опечатать, составить опись бумаг на столе и в шкафу в присутствии двух служащих управления и сделать отметку о времени моего отстранения от обязанностей.

Семен покосился на меня, приподняв бровь.

— Кроме того, — продолжил Ставров, — работа, которой я занят, очень важна и не должна быть прекращена. Требуется передача дел. Здесь сведения по завтрашнему… — Он глянул на часы и поправился: — Точнее, уже по нынешнему выезду его превосходительства. Я не могу просто бросить работу, что бы там ни произошло.

— Все вами перечисленное будет сделано, — нахмурившись, сказал Аркадий Игнатьевич.

— Ну-с, тогда я готов. — Ставров спокойно кивнул, словно речь шла не о задержании по подозрению в измене, а о заурядном служебном происшествии.

В кабинет пригласили двух чиновников. Пока они вместе с Матвеем Савельевичем осматривали бумаги, я стоял у двери и следил за Ставровым.

— Этот документ мой, — спокойно заметил он, когда молодой чиновник потянулся к дорожной ведомости.

Проверили шкаф. Внутри лежали журналы, чистая бумага, сургуч, коробка с печатями и папки с делами. Ставров сам передал ключ.

— Второй находится у дежурного секретаря. Это тоже отметьте в описи.

Кабинет опечатали, указали время, служащие поставили подписи.

Только после этого Ставров застегнул шинель и надел фуражку.

Аркадий Игнатьевич распорядился доставить его в крепостное управление и до особого распоряжения поместить в свободную комнату. Формально арестованным Ставров пока не считался, но шпагу у него приняли под расписку, а у двери выставили двух часовых.

Петр Валерианович и тут не возмутился. Проверил, правильно ли все внесли в журнал, снял шинель и спокойно вошел в комнату.

Чем дольше я за ним наблюдал, тем меньше мне нравилось это спокойствие. Если Руднев не врал, перед нами был человек, который долго руководил серьезным вредительством или, по крайней мере, стоял где-то наверху этой банки с пауками.

А вел себя Ставров так, будто точно знал: утром снова сядет за свой стол.

Предъявить ему пока и вправду было нечего. Аркадий Игнатьевич собрал найденные у Руднева бумаги, его показания и опись документов из кабинета Ставрова в одну папку.

— Матвей Савельевич, оставайтесь здесь. Ставрову пока ни с кем не встречаться. Лекарь, если понадобится, еда, и на этом все. От остального отгородить до поры.

— Сделаем.

Дядька повернулся к нам.

— Вы тоже ждите здесь.

— А вы куда? — спросил я.

— На доклад.

Он ушел, ничего больше не объясняя.

Нам с Семеном оставалось ждать. Лезть среди ночи всей гурьбой к военному губернатору было не по чину, да и докладывать должен был Аркадий Игнатьевич. Унтербергер наверняка знал о пожарах, падеже скота, карантинах и собственном скором выезде, но подробности нашей операции мог не знать.

Теперь дяде предстояло доложить, что за несколько часов до отправления взят Руднев, при нем найдены сведения о губернаторском маршруте, а одним из руководителей сети Савва Ильич назвал старшего делопроизводителя канцелярии.

На стене дежурки висели часы. Стрелка уже подбиралась к трем. Глаза слипались, но когда теперь удастся поспать, одному Богу известно.

Семен несколько раз посмотрел на циферблат, прошелся по комнате и сел у окна. Я устроился возле печки. Рана на боку саднила под повязкой, благо была поверхностной.

Аркадий Игнатьевич вернулся минут через сорок. Вместе с ним пришел офицер из сопровождения губернатора, передал дежурному письменное распоряжение и занялся оформлением задержания Ставрова.

— На улицу, — кивнул нам дядька.

Когда мы вышли, он сказал:

— Его превосходительству доложил.

— И что решили? — спросил я.

— Выезд отменен. Сегодня Унтербергер останется во Владивостоке вместе со всеми бумагами, которые собирался везти в Хабаровку. Но об отмене знают только несколько человек. Поэтому ровно в четыре из ворот выйдет поезд, с виду такой же, как губернаторский. Если люди Руднева действительно ждут на тракте, попробуем взять их на месте. Заодно, может, повезет выйти на Савина.

— А со Ставровым что?

— Пока будет под караулом. Его превосходительство утвердил временное задержание, пока проверяем полученные сведения.

Дядька помолчал и добавил:

— Для Унтербергера Ставров не посторонняя фамилия. Он много лет служит в канцелярии и имеет доступ к закрытой переписке. Одних слов Руднева, да еще не подписанных, мало, чтобы объявить такого человека изменником. Угрозу губернатор принял всерьез, иначе выезд не отменил бы, но по Ставрову сомневается.

Семен повел плечом и выругался.

— А ежели он и вправду их человек?

— Я сам в том почти уверен. Только мою уверенность к делу не подошьешь.

До четырех оставалось меньше часа. Подставной поезд готовили так, чтобы снаружи он ничем не отличался от настоящего. Лошади и возничие были прежними. Сохранили и порядок следования. Даже опечатанный ящик для документов поставили во вторые сани, только набили его ненужными бумагами.

Аркадий Игнатьевич занял место губернатора в возке. Для сходства надел шубу, крытую темно-зеленым сукном, поднял высокий бобровый воротник и натянул серую каракулевую папаху. В темноте, да еще издали, большего не требовалось.

Ровно в четыре ворота открылись, и губернаторский поезд вышел на северную дорогу.

Мы миновали заставу, и Владивосток вскоре остался позади. Мороз этой ночью прихватил на славу. Я держался чуть справа от первых саней, хорошо утеплившись башлыком. Семен ехал слева и немного позади. Сыч, Бурый и Монах замыкали. Матвей Савельевич устроился во вторых санях, а впереди верхами шли два казака из сопровождения губернатора.

Небо было чистым, луна хорошо освещала путь. Я старался смотреть не столько на тракт, сколько по сторонам.

В учебном лагере нас не раз заставляли подыскивать места для нападения на колонну. Тогда занятие казалось скучным, зато теперь наука пригодилась. Память Добрецова тоже помогала: даже в темноте я примерно видел, где засада возможна, а где ее устраивать бессмысленно.

Чем ближе мы подъезжали к старому фуражному двору, тем больше попадалось мест, которые для засады выбрал бы я сам.

Семен тихо свистнул. Я повернул голову и разглядел на гребне впереди неподвижный темный силуэт. Через несколько мгновений он качнулся, и стало ясно, что это всего лишь куст.

— Уже всякая дрянь мерещится, — пробормотал Рыжий.

— Лучше так, Сема. Гляди в оба.

— И то верно.

Больше мы не разговаривали.

Фуражный двор появился по правую руку. Ворота были приоткрыты, внутри не горело ни одного фонаря.

Передовой дозор проехал мимо. Никто их не окликнул, даже караульный не показался. Мы тоже не задержались.

Еще через полверсты тракт вошел между невысоким склоном и густым перелеском. Место поганое: завали дерево поперек дороги, и можно натворить делов.

Я всматривался в темнеющие деревья до боли в глазах, но ничего не замечал.