Абиссинец 1890. Том 6 (СИ), стр. 24

Винтовок при нас, конечно, не было. По городу с ними таскаться было бы глупо, да и для сегодняшней задачи они не особо подходили. При мне были привычный «Смит-Вессон» и бебут. У Семена набор такой же.

— По Светланской едем открыто, потом в управление. Никуда не торопимся, — тихо проговорил Матвей Савельич.

Сани тронулись и неспешно покатили по городским улицам. Мы старались вести себя естественно, словно только что получили награды, как оно и было на самом деле, но за происходящим вокруг следили внимательно.

Первого, кажется, я срисовал возле книжной лавки. Человек в серой шапке стоял к нам спиной и будто разглядывал выставленные книги. Но я в стекле на миг поймал его взгляд, направленный на наши сани.

Может, показалось. А может, и нет.

На следующем перекрестке извозчик в потертом армяке сначала пропустил нас, а потом тронулся следом.

Тоже пока ничего.

В лагере нас отучали цепляться за одно лицо. Наставник вдалбливал: ежели соглядатаи работают группой, то могут передавать тебя по цепочке. Память Добрецова подсказывала искать не конкретного человека, а повторение: одинаковый с нами темп, такое же направление движения и тех, кто будто случайно оказывается там, где ему вроде бы делать нечего.

Через пару улиц я снова увидел того извозчика. Теперь он стоял впереди и поправлял постромку. Как и когда успел нас обогнать, я не заметил.

Возле табачной лавки молодой приказчик купил газету. Развернул, посмотрел поверх листа на наши сани и тут же сложил обратно.

Семен рядом громко рассказывал Матвею Савельевичу, как правильно носить награды.

— Нет, вы поглядите, Матвей Савельевич. Вот я вам говорю, перевесить надо непременно. Ну это же никуда не годится!

Я улыбнулся. Рыжий, несмотря на свое представление, тоже все подмечал, но продолжал играть выбранную роль.

— Андрюха, ну хоть ты-то скажи. Вот гляди, у тебя все по уму, а у меня…

— Сема, угомонись ради Бога. Успеешь еще повесить как нужно.

Возле временного войскового управления Матвей Савельевич остановил сани. Я слез первым.

На противоположной стороне улицы серой шапки уже не приметил. Зато возле столба торчал совершенно другой человек в темном тулупе. Мальчишка-посыльный, которого я видел еще возле плаца, пробежал вдоль ограды и свернул за угол. Еще чуть дальше здоровенный бородатый грузчик волок на плече какой-то тюк.

Матвей Савельевич привязал вожжи.

— А вот и первый, — тихо произнес он. — И, похоже, не один.

С наградными бумагами управились быстро. В канцелярии сверили фамилии, выдали выписки, после чего мы расписались в ведомости.

— Вас просили после оформления зайти в соседнюю комнату. Какие-то вопросы имеются по последнему донесению, — сказал чиновник.

В соседнем помещении находились трое. Аркадий Игнатьевич стоял у окна, заложив руки за спину. За длинным столом перебирал бумаги пожилой мужчина с седыми бакенбардами и петлицами на сюртуке, а паренек помоложе, в суконной куртке ветеринарного ведомства, что-то старательно записывал в раскрытую тетрадь.

Дядя увидел меня, кивнул и указал на сидевших:

— Проходите, Андрей, знакомьтесь. Старший ветеринарный врач, коллежский асессор Федор Карлович Лебедев. А это его ученик, Георгий Соловьев.

На столе перед ними лежал ворох донесений и рапортов. Лебедев поправил пенсне, внимательно оглядел нас и оперся ладонями о стол.

— Андрей Громов, правильно понимаю?

— Так точно, Федор Карлович.

— Подходите ближе. Ваше сообщение из Лончаково мы изучили. Хотим кое-что уточнить.

Я в который раз рассказал по порядку: про зайцев, лису и коня, сломавшего ногу после ее нападения, про падеж лошадей, Платоно-Александровскую и скот в Григорьевке.

Ветеринар слушал внимательно, потом отложил карандаш.

— Пока одной болезнью все это объяснить никак не получается. Более того, думается мне, причин несколько.

Аркадий Игнатьевич посмотрел на него.

— Что предлагаете?

— Случайностью происходящее уже не выглядит. Тут явно имеется сторона, которой падеж скота выгоден. Потому проверки нужно проводить малыми группами и сразу в нескольких местах. Соберем одну большую, да еще с охраной, через неделю весь край будет знать, где она находится. А заинтересованные люди успеют следы замести, например перегнать больную скотину черт знает куда.

— Вроде все дельно говорите, Федор Карлович.

Дверь открылась, и в комнату вошел мужчина лет сорока. Неброский серый сюртук сидел на нем хорошо, на воротнике поблескивали петлицы с серебряным шитьем. Волосы русые, на висках уже пробивалась проседь. Лицо совершенно обычное, разве что подбородок узковат.

Он вежливо извинился за опоздание, положил на край стола плотную папку и снял правую перчатку. Левая так и осталась на руке.

— Петр Валерианович Ставров, — представил его Аркадий Игнатьевич. — Старший делопроизводитель. Прибыл из Хабаровки.

Ставров слегка кивнул.

— Те самые казаки?

— Они, — подтвердил дядя.

— Поздравляю с наградами.

— Благодарствуем, ваше высокоблагородие, — ответил я, мельком глянув на его классные знаки различия.

Ставров сел ближе к Соловьеву. После недолгого обсуждения решили сформировать три небольшие подвижные партии. В каждой ветеринар или старший ученик, помощник, писарь и несколько человек охраны. Одни пройдут по почтовым конюшням, другие проверят рогатый скот, третьи фуражные склады и места, откуда поступали сообщения о больных зверях.

— Продажу подозрительного скота нужно запрещать, — перечислял Лебедев. — Больных отделять. Свежие туши вскрывать на месте. Обязательно проверять корм, соль и воду.

— И поставщиков кормов, — вставил Ставров.

— Разумеется.

Соловьев потянулся к какой-то бумаге на столе.

— Это подшить к сорок седьмому входящему?

— К сорок девятому, — негромко поправил Ставров. — Сорок седьмой — повторная передача из Никольского.

Соловьев посмотрел в журнал.

— Здесь время получения укажите отдельно, — продолжил Ставров. — Если распоряжение передано второй раз, должно быть видно, когда пришел первоначальный экземпляр и когда подтверждена повторная передача.

Перо заскрипело, и меня тут будто кольнуло.

Вспомнилась Вера Ланская, певица в Хабаровке, к которой дядя водил меня под видом приказчика. Она рассказывала о человеке, несколько раз приходившем вместе с Рудневым. Образованный, лет сорока, с виду чиновник. Русые волосы с проседью, узкий подбородок. И слова почти те же: исходящие номера, приемные журналы, повторная передача, станционные дежурные.

Фамилия только не сходилась. Но Вера и сама предупреждала, что расслышала плохо: то ли Савин, то ли Савицын.

Я снова посмотрел на Ставрова.

Возраст, волосы, подбородок сходились. А на левой руке все это время оставалась тонкая кожаная перчатка. Вера тогда назвала еще одну примету: у того человека не хватало кончика мизинца.

Я перевел взгляд на дядю. Аркадий Игнатьевич по-прежнему стоял у окна и слушал ветеринара. Только портсигар, который до этого лениво вертел между пальцами, теперь неподвижно лежал в ладони.

Похоже, он тоже вспомнил слова Ланской.

Ставров, казалось, ничего не замечал.

— Громов, вы от Платоно-Александровской каким трактом вышли?

Я объяснил.

— Карантинный объезд далеко от основного пути?

— Версты две с лишним.

— Служебные сани проходят?

— Проходят.

— А гружёные пройдут?

— Если снега много не заметет.

Он кивнул.

— Где после Камня-Рыболова можно получить сменную пару?

Теперь мне стало совсем не по себе. Все еще могло объясняться его службой. Здесь как раз разбирали падеж, карантины и состояние трактов. Только что-то вопросов становилось многовато.

— На каждой станции по-разному, — ответил я. — Мы ехали не казенной партией.

— Разумеется. Его превосходительству вскоре возвращается в Хабаровку. Канцелярии необходимо заранее понимать состояние дороги.

Аркадий Игнатьевич наконец открыл портсигар, достал папиросу и тут же, словно передумав, убрал обратно.