Лекарь Фамильяров. Том 14 (СИ), стр. 6

Глаз вернулся на полку сам. Паскаль обнаружил, что левая передняя лапа уже отклеилась от косяка и тянется в сторону кухни. Он вернул её на место и вцепился в косяк всеми четырьмя. Так он продержался минут двадцать. Запах за это время никуда не делся, он даже окреп.

Сил держаться больше не было. Паскаль рассудил трезво: пока он висит в трёх метрах от пачки, рано или поздно он её откроет, и лучший способ не взять чужого состоит в том, чтобы оказаться от него подальше. Коменданту он доложит, что объект болен и спит. Он в последний раз оглядел диван, прошёл по потолку через кухню, старательно отвернув оба глаза от холодильника, и уже взялся лапой за раму форточки.

На полу у дивана загудел телефон.

Паскаль замер на раме. Смолина сняла полотенце со лба и подняла телефон. На экран она смотрела долго, Паскаль успел решить, что она сбросит. Она ответила. Трубку она прижала к уху плотно, голос собеседника до форточки не доходил, и слышал Паскаль только её.

— Да, — сказала Смолина.

Она слушала, прикрыв глаза ладонью.

— Я же просила не звонить.

В трубке говорили долго. Смолина села на диване и спустила ноги на пол.

— Да, я всё сделала.

Снова пауза, короче первой.

— Нет, они ничего не поняли, — сказала она, и Паскаль на раме перестал дышать. — Я скину тебе вечером результаты.

Она нажала отбой, не попрощавшись. Телефон она положила на пол и снова накрыла лоб полотенцем.

Паскаль висел на форточке наполовину в кухне, наполовину снаружи, и про печенье больше не вспоминал. Вот оно. Старший врач собирала сведения про пет-пункт.

— Скажем так, — Гольдман откинулся на спинку стула и сложил руки на животе. — Я человек азартный и при этом очень любопытный. Для кошелька сочетание вредное, я в курсе, но мне с ним жить. Три месяца лучшие специалисты не могут назвать причину. Я хочу стоять рядом, когда её назовут. Считайте, что я покупаю билет в первый ряд.

— Это не театр, — сухо заметил Сенклер.

— Разумеется. Потому я и прошу разрешения лично у вас, — Гольдман ничуть не смутился. — И плюс ко всему, Ричард, я бы хотел наши с вами отношения закрепить. Мы восьмой сезон встречаемся над разделочной доской и раскланиваемся. По-моему, этого мало. Общее дело сближает людей лучше любого турнира, даже если дело хлопотное.

Сенклер думал. Он взял со скатерти нож, повертел и положил на место, параллельно вилке. В это время я изучал узор на тарелке и в разговор не лез. Меня опять обсуждали, только теперь в комплекте с сопровождающим.

— Хорошо, — сказал Сенклер. — Поедете оба. В понедельник, с утра. Адрес я вам пришлю.

— В понедельник, — повторил Гольдман и посмотрел на меня. — Михаил Алексеевич?

Я прикинул. В понедельник у нас обычный приём, ничего тяжёлого в записи я не помнил. Смолина с Денисовым закрывают две смотровые, Ксюша держит стационар, Люба стойку, а Саня всё остальное. Они прожили без меня субботу, проживут и понедельник. Пет-пункт можно было спокойно оставить на ребят.

— В понедельник могу, — кивнул я.

Сенклер быстро собрался. Он сам вымыл ножи, вытер насухо и уложил в кожаную скатку по порядку, от большого к малому. Гольдман при виде гостя у собственной мойки дёрнулся было позвать прислугу и сдержался. Фартук Сенклер сложил вчетверо и сунул под мышку. Вадим подал ему пальто.

— Давид Маркович, благодарю за обед, — Сенклер пожал Гольдману руку и повернулся ко мне. — Михаил. За мохнача спасибо отдельно. Я его теперь буду готовить каждую неделю, пока не надоест.

— С замороженным осторожнее, — сказал я. — Размораживайте в холодильнике, сутки, не меньше. В тёплой воде он у вас опять верёвкой станет.

— Я запомнил про кристаллы, — ответил он и кивнул. — До понедельника.

Мы вышли проводить его на крыльцо. Тёмная машина без опознавательных знаков развернулась перед домом и уехала за ворота. Гольдман смотрел ей вслед и широко улыбался. Лист с расписанием так и лежал у него в кармане брюк. Из всех пунктов на нём сбылся один тост, и хозяина это совершенно не огорчало.

В холле мы остались вдвоём. Прислуга гремела посудой в столовой.

— Давид Маркович, — сказал я. — Больше никогда так не делайте. Я серьёзно говорю. Не люблю быть пешкой в чужой игре. Вы меня сегодня два часа водили по дому на поводке, потом предъявили гостю, и я даже не знал, в качестве чего. Я взрослый человек, у меня своё дело, со мной можно разговаривать словами.

— Да бросьте, — Гольдман взял меня за локоть, тем же движением, что и утром. — Я же видел, как у вас загорелись глаза. Сидит человек, слушает про мёртвых зайцев, а сам весь подался вперёд и забыл про вилку. Вам же не терпится туда поехать и всех вылечить. Так?

— Да, — признал я. — Врать не буду, интересно, я такого анамнеза давно не слышал. Но всё равно. Вы могли позвонить мне утром и по-человечески сказать: есть деревня, в лесу гибнут звери, поедете посмотреть? Я бы и так поехал, без спектакля.

— Вам бы я позвонил, с вами просто, — Гольдман отпустил мой локоть. — С ним так нельзя. Ему нужно было захотеть самому, иначе он бы вас в Броды не пустил ни за какие деньги. Вы же видели, как он вздыхал. Это нормально, Михаил Алексеевич. Главное результат. В общем, готовьтесь к понедельнику. Выезжаем на место.

По существу он был прав, и это раздражало меня больше всего остального.

— Понял, — сказал я. — Один вопрос, и я отстану. Откуда вы вообще узнали про эти Броды? Он же сам удивился.

— Михаил Алексеевич, у меня за столом восьмой сезон сидит половина города, — Гольдман развёл руками. — Люди едят, пьют и разговаривают, а я подливаю и слушаю. Больше я вам ничего не скажу. У хорошего хозяина гости друг про друга лишнего не узнают.

Спорить дальше смысла не было.

Я начал собираться. Гольдман вышел за мной в холл и предложил машину с шофёром. Отказываться я не стал. Такси отсюда до города стоило как полдня моего приёма. Вадим вынес куртку. Телефон он подал отдельно, держа его за края двумя пальцами.

С телефоном в руке я сел на заднее сиденье, и машина тронулась.

— Куда едем? — спросил шофёр.

Ехать я собирался к Олесе. За день я наговорился с чужими людьми на месяц вперёд, хотелось мне одного: сесть на кухне и рассказывать ей про лук и Гольдмана с его листом, пока она смеётся и греет ужин. Адрес я уже почти назвал. Но по привычке я включил звук, и телефон тут же дважды дёрнулся у меня в ладони.

Сообщение от Денисова пришло в начале третьего. Оно три с лишним часа пролежало в гардеробной.

«Михаил Алексеевич, Смолина ушла в два. Сказала, болит голова. Утром приняла хорька, говорит, всё чисто, шов хороший. Я ей не верю. Её записи взял себе».

Я перечитал его дважды. Хорёк и шов меня порадовали, руку Смолиной я знал. Остальное радовало меньше.

Голова может заболеть у кого угодно и когда угодно. В четверг она тоже ушла раньше всех, не дождавшись, чем кончится проверка. Один ранний уход считается случаем. Два за три дня я записал бы пациенту в карту как симптом и стал бы искать третий. Денисов не паникёр. Если он пишет «не верю» главврачу, сидящему в гостях у Гольдмана, значит, он перед этим долго думал, писать или нет.

Зря я за столом пообещал понедельник. Я-то думал, что в пет-пункте у меня два врача. Теперь выходило, что один из этих двух врачей не верит второму, а меня при этом не будет.

— Так куда? — повторил шофёр.

— Садовый проезд, двенадцать, — сказал я. — Это пет-пункт, там вывеска, увидите.

Олесе я написал, что заеду на работу и буду позже. Она ответила одним словом, «ужин», и поставила после него нож. Что она имела в виду, я решил выяснить на месте.

К пет-пункту мы подъехали к концу субботнего приёма. В приёмной никого не было. Стойка Любы пустовала, её сумки на крючке я не увидел. Дверь второй смотровой была закрыта, за ней Денисов объяснял кому-то про капли, медленно и по пунктам. Дёргать врача посреди приёма я не стал. Разговор у нас с ним намечался долгий, и вести его через дверь я не хотел.