Лекарь Фамильяров. Том 14 (СИ), стр. 5

Гвоздик встал на лапы, отряхнулся и прошёл по стальному столу из конца в конец. Под брюхом у него больше не щёлкало.

— Вычёсывать каждый день, пока линька не кончится, — диктовал Денисов, а хозяин записывал в телефон. — Гребень только деревянный. Под батарею не пускать, поставьте ему лежанку в другом углу. И воздух увлажняйте, хотя бы мокрое полотенце на батарею вешайте.

Хуже всех пришлось лотку. Денисов собрал инструменты обратно и обнаружил, что пинцеты липнут друг к другу, а ножницы не хотят отходить от бортика. Работать таким набором было нельзя. Он записал лоток в расход и отнёс листок Любе.

— Это шо, списали? — спросила Люба. — А платить за него кто будет? Не-не. Зверь ваш намагнитил, вы и оплачиваете, — это она говорила уже хозяину. — Я вам его отдельной строчкой поставлю, под гребнем.

Хозяин не стал спорить.

К этому времени комендант довёл свою фразу до совершенства, её он потом Денисову наедине и сказал. В ней упоминались пролетарий, добровольно приковавший себя к средству производства, и цепи, кроме которых ему нечего терять. Хозяин Гвоздика стоял у стойки в трёх шагах от жерди и расплачивался. Феликс моргнул и оставил фразу при себе.

Размагниченный и сонный ёж уехал домой в полотенце. Саня отстегнул от пряжки последний пинцет, бросил его к остальным и понёс лоток на списание.

— Броды — это деревня, — сказал Сенклер. — Под Питером. Моя родовая. Наша фамилия там живёт столько, сколько стоит деревня. Я туда езжу, когда мне нужно, чтобы вокруг никого не было. Езжу часто.

Говорил он неохотно и смотрел на Гольдмана. Гольдман подлил ему шампанского и ничем не показал, что слышит это не впервые.

— Больше трёх месяцев назад в лесу вокруг деревни начала гибнуть живность, — продолжал Сенклер. — Началось с птиц. Их находят под деревьями, помногу, в иной день десятками. Дальше пошли зайцы и лисы. Эфирные, само собой.

Редкого пета в этой истории не было. Моей стройной версии хватило минут на десять, и жалеть о ней было некогда, потому что вместо одного зверя мне предлагали целый лес.

— Как они умирают? — спросил я. — Раны есть? Истощение?

— Ничего нет. Лежит целый зверь, чистый, упитанный. Вчера бегал, сегодня лежит. Без всякой причины.

— Вскрывали? — спросил я.

— Делали всё, что положено, — он поморщился. — Я возил туда лучших специалистов, каких только можно найти. Бумаг у меня теперь целая папка. Все до одного уверены, что это эпидемия. А какая это эпидемия и откуда она взялась, мне ни один фамтех сказать не может. Они не знают, что там происходит, Михаил. Они пишут длинные заключения, чтобы этого не говорить.

Эпидемии без возбудителя мне встречались. Обычно так называют то, чего не поняли, когда заказчик требует хоть какого-нибудь слова. На одной звероферме под это слово полгода кололи антибиотики, пока кладовщик не догадался проверить корм. Вслух я этого говорить не стал, до пяти я в этот раз досчитал без труда.

— А домашние звери? — спросил я. — Петы у деревенских болеют?

— Петы пока здоровы. Только людям от этого не легче, — Сенклер взял бокал и поставил обратно, не отпив. — Люди видят, что творится в лесу, и ждут, когда хворь перекинется на их зверей. Несколько семей уже собирают вещи. Если так пойдёт, к зиме все уедут, и я останусь без работников. У меня там хозяйство, дом, земля, и держится это на местных. Новых я туда не найду, про Броды по округе уже говорят. Я этого не хочу. Я намерен решить эту проблему, и цена меня не интересует.

Я покрутил в пальцах вилку и подумал. Три месяца, лес, птицы падают первыми, домашние звери в ста шагах от того же леса здоровы. Картина получалась странная. Дальше этого я по рассказу уйти не мог, надо было смотреть самому, руками.

— Я могу приехать и посмотреть, — сказал я. — Обещать ничего не буду. Я этого леса в глаза не видел, а диагнозов по пересказу не ставлю, меня от этого ещё в институте отучили. Но посмотреть могу, если вы оба этого хотите.

Сенклер вздохнул. Радости в этом вздохе я не услышал, и причину понимал хорошо. Я бы на его месте тоже не рвался пускать в родовую деревню парня, знакомого ему по совсем другим бумагам.

— Я так понимаю, вы не горите желанием, Ричард, — неожиданно сказал Гольдман. Он не поднял головы от тарелки и продолжал резать мясо. — И правильно. Вам и не надо его звать, вы совершенно правы. У Михаила Алексеевича всего лишь пет-пункт на окраине Питера. Пара смотровых и стационар на десяток клеток. Что он там поймёт, в вашем лесу?

Я открыл рот, чтобы вступиться за пет-пункт, и закрыл его обратно. Гольдман на меня не смотрел. Он спокойно жевал, как сам же мне недавно советовал.

— При чём тут это? — Сенклер нахмурился. — Регалии меня не интересуют. У меня там все регалии уже перебывали, профессора с академиками, и толку от них никакого. Неважно, что у человека написано на двери. Важен профессионализм.

— Ах, профессионализм всё-таки важен? — Гольдман положил в рот следующий кусок и прожевал его, никуда не торопясь. — Ну, вот тогда вам нужен Михаил. Потому что никого лучше в этой сфере лично я не знаю. А я, как вы понимаете, знаю многих.

Я не донёс вилку до рта. Комплименты Давид Маркович раздавал охотно, направо и налево, но этот прозвучал иначе, деловым тоном, каким называют цену.

Сенклер замер. Он внимательно смотрел на спокойно жующего Гольдмана, длилось это долго. Я два раза успел сосчитать до пяти. Гольдман под этим взглядом промокнул губы, потянулся за хлебом и отломил себе корочку.

— Раз вы так говорите, значит, так и есть, — произнёс Сенклер. — Так и быть, пусть приезжает.

Обо мне договорились в третьем лице и при мне же. Возразить было нечего, посмотреть я предложил сам.

— Если позволите, Ричард, — Гольдман отложил корочку, — я бы тоже хотел в этом поучаствовать.

Сенклер повернулся к нему.

— Зачем вам это? — спросил он.

У Смолиной на кухне была приоткрыта форточка, Паскалю этого хватило. До её дома он долетел следом за ней, под маскировкой, от крыши к крыше, и дважды едва не потерял её на переходах. Крылья он сложил ещё на карнизе. В кухню он протиснулся вдоль рамы и сразу взял цвет обоев, бежевых, в мелкий ромбик.

Старший врач не соврала. Она сняла куртку, запила водой таблетку и задёрнула шторы. Потом легла на диван, не раздеваясь, и положила на лоб мокрое полотенце. Паскаль устроился под потолком в дверном проёме, откуда ему были видны комната и кухня. Глаза у него ворочались по отдельности, так что левым он взял диван, а правым всё остальное.

Смолина лежала на спине и дышала редко, сквозь зубы. Один раз она встала, намочила полотенце заново и легла обратно. Телефон она оставила на полу у дивана, экраном вниз.

Прошёл час, за ним второй. У Паскаля затекли лапы. Он перебрался на карниз, потом вернулся в проём и начал думать, что вся эта разведка не стоит выеденного яйца. Человек сказал, что у него болит голова, пришёл домой и лежит с больной головой. Комендант перестраховался, с ним это бывает, у него в каждом втором клиенте сидит агент мировой буржуазии.

Паскаль утром провёл пять часов на потолке, дальше был перелёт через полгорода, и за весь день ему не перепало даже сушёного банана.

Думать про банан не стоило. На этой мысли он повёл правым глазом по кухне и остановился на самой верхней полке, над холодильником. Там стояла начатая пачка печенья. Печенье было овсяное, с шоколадной крошкой. Угол пачки надорвали, запах оттуда доходил до проёма вполне отчётливо.

Паскаль отвёл глаз. Условия коменданта он помнил дословно: имущества наблюдаемой не касаться. Печенье было имуществом, с какой стороны ни посмотри. Кроме того, в понедельник ему полагался эклер, один на неделю, и главврач однажды объяснил ему про поджелудочную с картинками, долго и доходчиво, так что картинки Паскаль запомнил. Одно печенье против целого эклера и здоровой поджелудочной выглядело плохой сделкой. Правда, пачка была начатая, и печенья в ней никто не считал. Можно было взять даже половинку, крошку с самого края.