Лекарь Фамильяров. Том 14 (СИ), стр. 44

Я поймал такси. Водитель спросил адрес, я назвал дом Сани, и он посмотрел на меня с сомнением. Я сказал, что доплачу, и он поехал. Сумка лежала у меня на коленях. Аптечка в ней была полевая, собранная на любой выезд, с шовным материалом, двумя системами и жгутом для крупной собаки. Стабилизатора в ней не было, заказ ещё не пришёл. Я мысленно перебрал содержимое и остановился на жгуте. Если пёс порвал Пухлежую бок, жгут не понадобится, там нечего пережимать. Если горло, ничего из моей сумки уже не понадобится.

Дальше я про это думать себе запретил и стал смотреть в окно на два квартала, которые водитель проезжал не торопясь, со всеми светофорами.

У подъезда я расплатился и бегом поднялся на третий этаж. Дверь у Сани была не заперта, приоткрыта на ширину ладони, из щели на площадку падал жёлтый свет. Я толкнул её плечом, уже расстёгивая сумку на ходу.

— Где? — выдохнул я с порога.

Саня стоял посреди комнаты в носках и держал перед собой тапок, как будто собирался им отбиваться. Диван у стены, стол у окна, на столе коробка из-под пиццы. Пухлежуй сидел на полу ровно посередине, на голом линолеуме, и смотрел на меня снизу вверх. Хвост у него ходил по полу из стороны в сторону, сметая крошки. Я осмотрел его с порога, оба бока целые, горло на месте, шерсть на нём даже не примята.

Я перевёл взгляд на диван и увидел Кувалду.

Пёс забился в самый дальний угол, между подлокотником и спинкой, куда его шестьдесят килограммов помещаться никак не должны. Он свернулся так, что голова лежала на задних лапах, и дрожал. Дрожь была крупная, от холки до хвоста, я видел её с порога. Уши у него лежали, рваное съехало криво, на глаз. На меня он не посмотрел.

Я застегнул сумку.

— Саня, — я поставил сумку на пол, — что здесь произошло?

— Мих, — Саня опустил тапок. — Мих, он его не укусил.

— Вижу.

— Он его зализал!

Я прошёл в комнату и сел на край дивана, подальше от Кувалды, чтобы не давить. Пухлежуй тут же подошёл и принялся старательно лизать мне ботинок, с одного носка на другой. Я не стал его убирать. Кувалда на диване следил за Пухлежуем одним глазом, открытым из-под уха, дрожь при каждом движении сосиски усиливалась.

— Рассказывай по порядку, — я кивнул Сане на стул. — Сядь. С самого начала, как пришёл.

Саня сел на стул, тут же встал, положил тапок на стол рядом с пиццей и сел обратно.

— Я всё сделал, как ты сказал, — начал он. — Всё. Первое, знакомишь не дома. Я вывел Пухлежуя во двор, на поводке, там у нас за домом нейтральная площадка. Второе, Кувалду с поводка не спускаешь. Не спускал. Он вообще смирный шёл, ровно, как у тебя в коридоре. Третье, дал обнюхаться. Ну, они обнюхались. Кувалда понюхал и отошёл. Пухлежуй понюхал и облизал ему нос. Я думал, ну ладно, разово. Четвёртое, миски раздельно, я две миски купил, синюю и красную, Кувалде красную. Пятое, спят в разных комнатах, а у меня одна комната, ты помнишь, ты сказал, Пухлежуй в ванной, дверь закрыта. Шестое, руками не лезть. Не лез.

— И? — спросил я.

— Я его в ванную отнёс, — Саня показал на дверь ванной, узкую, с матовым стеклом. — А дверь у меня не держит. Защёлка сломана, она закрывается, но он её открывает. Он её спиной открывает. Ложится к двери спиной и толкает, пока не откроется. Я три раза закрывал.

Пухлежуй, услышав про себя, перестал лизать ботинок, посмотрел на Саню и снова принялся за своё.

— А потом я пошёл на кухню, поставить чайник, — Саня понизил голос, как будто рассказывал неприличное. — На две минуты, Мих. Выхожу, а он на диване. Кувалда. А Пухлежуй перед диваном стоит. И он его моет. Всего. Уши, морду, лапы, вот сюда, — Саня показал на свою шею, — под горло. А Кувалда лежит и не шевелится. Я думал, всё, укусил, придавил. Подхожу, а у него глаза открыты, и он смотрит на меня, а сам дрожит. Вот так, как сейчас.

— И тогда ты мне позвонил.

— Я тогда его оттащил, — уточнил Саня. — Пухлежуя. За шкирку, в ванную. И позвонил. А он пока я звонил дверь спиной открыл и опять пошёл. Я его ловил, я тебе не мог сразу перезвонить, я его в шкаф, а он шкаф тоже спиной.

Он перевёл дыхание.

— Мих, Кувалда с дивана не слезает. Час уже. Он один раз попробовал, на пол ступил, а эта сосиска из-за угла выскочила и ему в ухо. Он обратно. Он теперь пол боится. Пол, Мих. Боевой пёс. Он у меня перед пацанами на районе, как я его выведу? Он на поводке идёт, а на него сосиска смотрит, и он дрожит. Сделай с ним что-нибудь. Сделай обратно злую собаку.

Я посмотрел на Кувалду. Пёс лежал в углу дивана и смотрел на Пухлежуя. Пухлежуй, повернулся к дивану всей своей мохнатой тушей и сделал полшага. По Кувалде волной прошла дрожь.

— Сиди, — велел я Пухлежую вслух и подтолкнул его коленом в сторону ванной. Он сел, и заглянул мне в лицо.

«…тёплый… большой… грустный… почему грустный… полижу… станет хорошо…»

Вот и вся его концепция мира. Кто грустный, того лижут, и станет хорошо. Шестьдесят килограммов чужой грусти на диване были для него просто большой задачей.

— Никого не лижи, — велел ему я. — Пока я не разрешу.

«…не лизать… а хвостом можно?..»

— Хвостом можно.

Пухлежуй застучал хвостом по линолеуму. Саня посмотрел на меня, на Пухлежуя, потом снова на меня, но спрашивать, с кем я разговариваю, не стал. За столько лет он привык.

Я пересел ближе к Кувалде и положил руку на диван ладонью вверх, не дотрагиваясь, в тридцати сантиметрах от его носа. Так я делал каждое утро в стационаре, сколько он там лежал, руку мою он знал лучше, чем эту квартиру с диваном. Пёс скосил на неё глаз. Дрожь не ушла, но он повёл носом и коснулся моих пальцев, как касался в вольере, коротко, проверяя.

— Ну здравствуй, — проговорил я. — Давай посмотрим, что ты тут наделал.

Осматривал я его, не сдвигая с места. Сустав на задней лапе я взял в ладонь и согнул, пёс дал согнуть и не дёрнулся, значит, в суставе ничего не началось. Пульс на бедре был частый, под сто сорок, для собаки его веса в покое это много, но для собаки, у которой мохнатая сосиска моет уши, это, пожалуй, было нормально. Слизистые розовые, дыхание частое и поверхностное, живот мягкий. Я положил ладонь ему на грудь, туда, где под рёбрами лежало Ядро со старой трещиной в оболочке, и подержал. Ядро билось ровно, оболочка держала так же, как держала вчера, когда я его выписывал. Никакого надрыва и сверх обычного жара.

Лечить тут было нечего. Передо мной на диване дрожал здоровый боевой пёс, которого помыли в чужой квартире.

— Всё цело, — подытожил я Сане. — Сустав, Ядро, живот. Он здоров.

— Тогда чё он?

— Сейчас объясню.

Я убрал руку. Кувалда проводил её глазами и снова уткнулся носом в лапы.

— Ты вот что пойми, — я развернулся к Сане и сел удобнее, потому что разговор выходил длинный. — Он сидел у нас в вольере, в дальнем углу, где его никто не трогал. До этого он сидел в яме, где его трогали только ногой. Вольер он понял, там были стены, решётка и режим, утром я, вечером Ксюша, кормление по часам. Там он размяк. Ты сам видел, как он вставал, ровно, без рывка, спокойно. Он расслабился впервые в жизни, потому что первый раз его никто не ждал у выхода с палкой.

Саня кивнул, слушая.

— Сегодня ты его привёл сюда. Чужая территория, чужие запахи, диван, которого он в жизни не видел, и второй зверь. Он собрался, как умел, а умеет он одно, держать удар. Он ждал, что на него полезет Пухлежуй, он и полез. Только не так, как он ждал. Его никогда не лизали, Саня. Никогда. Он не знает, что это. Для него это как если бы тебя посреди улицы взял за плечи незнакомый человек и принялся гладить по голове. Ты бы тоже дрожал и ждал, когда ударят.

— Так пусть отпихнёт его, — Саня развёл руками. — Он же может. Он его одной лапой.

— Может. А не отпихивает. Знаешь почему?

Саня промолчал.

— Потому что ты рядом, — я кивнул на Саню. — Он тебя выбрал. Не сегодня, давно, ещё когда ты его с боёв забирал и потом каждый день приходил. Он видит, этот второй зверь твой. Ты его гладишь, кормишь, называешь по имени. Если он на него рыкнет, ты расстроишься. Он тебя расстраивать не хочет больше всего на свете, Шестаков, больше, чем боится этой сосиски. И он подставляется. Лежит и терпит, пусть моют, лишь бы хозяин не огорчился.