Лекарь Фамильяров. Том 14 (СИ), стр. 43

Саня пришёл за Кувалдой без десяти семь, когда Люба уже закрыла запись и последний клиент вышел с котом под мышкой. Он пришёл с новым синим поводком, с биркой, не срезанной то ли по забывчивости, то ли нарочно, и с шуршащим пакетом.

— Это чё? — спросил я.

— Сухарики. Кувалде на дорогу. Он же нервничать будет.

— Собаке сухарики нельзя, — заметил я.

— Это собачьи, Мих. Специальные. На них собака нарисована.

Я не стал уточнять, что нарисованная собака ничего не гарантирует, и мы пошли в стационар.

Кувалда лежал в своём вольере, в дальнем углу, где провёл всё время после боёв, когда мы вошли, он поднял голову и посмотрел на поводок. Поводок он понял сразу. Пёс встал, и я в который раз отметил, как он встаёт, без рывка, передние, за ними задние, ровно. Уши у него стоят, но рваное, стоит криво. Сустав держал.

— Комендант докладывает, — проскрипел Феликс со своего места на стеллаже. — Пациент Кувалда подлежит выписке. Нареканий по дисциплине не имеет. За всё время пребывания не сказал ни слова, что комендант, с одной стороны, одобряет, а с другой, считает подозрительным.

— Он не умеет, — вступился Саня.

— Все так говорят, — Феликс прикрыл один глаз. — Комендант напоминает, что и сам он в первый месяц не говорил.

Из переноски на нижней полке высунулась голова Паскаля.

— А он диван есть будет? — спросил хамелеон. — Саня, у тебя же диван. Пухлежуй же ест. А этот тоже будет? Я к тому, что если два, то диван кончится быстрее, и я хочу знать заранее, чтоб не удивляться.

— Не будет он диван, — обиделся Саня за пса. — Он собака. Он мясо будет.

— Пухлежуй тоже не должен, — заметил Паскаль. — А ест.

Нюша сидела у решётки своего бокса и смотрела на Кувалду. Она смотрела на него всё время, пока Саня прицеплял поводок, и когда пёс сделал первый шаг к двери, она спросила:

— Он вернётся?

— На осмотр, — ответил я. — Через две недели. Проверить сустав.

— А так?

— А так у него теперь дом, — я присел у её бокса.

Нюша подумала над этим.

— Хорошо, — заключила она. — Дом хорошо.

Саня повёл Кувалду по коридору. Пёс шёл рядом с ним ровно, не натягивая поводка, и у самой двери из стационара остановился и обернулся. Он посмотрел на вольер в дальнем углу, стеллаж с Феликсом и на бокс Нюши, потом развернулся и вышел, и больше не оглядывался.

— Двор, поводок, обнюхаться, — отчеканил Саня у выхода, — миски, ванная, не руками.

— Иди, — я открыл ему дверь. — И позвони, если что.

— Чё звонить, всё нормально будет, — он вышел, и я слышал, как он говорит псу на крыльце «пошли, брат, пошли». Когти простучали по ступеням, потом по асфальту, и всё стихло.

Я вернулся в ординаторскую и набрал Денисова. Занято. Я подождал минуту и набрал ещё раз. Занято. Телефон в Бродах ловил через раз, и я оставил телефон на столе экраном вверх и стал дорабатывать день, три карты с приёма, назначения по кролику, заказ стабилизатора, который я отправил поставщику с пометкой «срочно» и с полной уверенностью, что «срочно» у них означает вторник.

Денисов перезвонил без четверти восемь. Голос у него был бодрый и охрипший, он целый день говорил на ветру, и это было слышно.

— Михаил Алексеевич, докладываю, — Денисов говорил громко, перекрикивая ветер. — Извините, я с Петровичем говорил, он мне полчаса объяснял, как крышки надписывать.

В трубке зашуршало, и я представил, как он на крыльце, в темноте, при свете телефона листает блокнот назад, к утренним записям, вместо того чтобы сказать по памяти. Денисов по памяти цифр никогда не докладывал, он им не доверял, и в этом мы с ним расходились.

— Дышит, — Денисов зашуршал бумагой. — Замеры три раза, температура мха тридцать восемь и две, тридцать восемь и один, тридцать восемь и три. Сквозняки девять в час утром, восемь днём, десять вечером. Мох зелёный, я сравнивал с вашей схемой, бурого нет. Он один раз поднял руку, когда я стоял близко, и ждал, пока я отойду. Матвей сказал, что это нормально.

— Это нормально, — я придвинул к себе блокнот и стал записывать за ним цифры. — Ты отошёл?

— Отошёл. Не сразу, — он помолчал. — Михаил Алексеевич, я знал, что он большой, вы показывали. Я не знал, что настолько.

— Никто не знал, — я подвинул к себе журнал. — Скважина?

Я слышал, как он переступает, и понял, что он стоит на крыльце у Сенклера, там, где ловит, и что на крыльце холодно, а он в городской куртке. Три замера и восемь сквозняков в час он посчитал сам, бурого не нашёл. Для первого дня это было больше, чем я ожидал от врача, впервые увидевшего коповника этим утром.

— Пробили к пяти. Вода пошла с трёх уровней, я взял с каждого по контейнеру, глубину и час написал на крышках, пробники бросил сразу, цвет записал через минуту. Ничего не изменилось, все три прозрачные. Термометры в воде и в мху, как велели. Коробку отправил с машиной Сенклера в семь, водитель сказал, к десяти будет у Петровича. Земли взял ещё два пакета, с двух сторон от скважины, на всякий случай.

— Хорошо, — я подчеркнул «три уровня». — Завтра то же самое, плюс один замер ночью, если сможешь встать. И к скважине не лезь, когда они бьют, там оборудование, оно не для врачей.

— Понял, — Денисов помолчал. — Михаил Алексеевич, а у вас там как? Всё спокойно?

Я подумал про Смолину, про крысу, приехавшую дважды, и про пятницу.

— Штатно, — ответил я. — Экзамен перенесли на пятницу. Кролика лечили. Кувалда уехал к Сане домой. Спи давай.

Он что-то ещё хотел спросить, я слышал это по паузе, но не спросил, сказал «до завтра» и отключился. Я положил телефон и посидел ещё немного, глядя на список. Семь пунктов, из них четыре сделаны, карты и кролик, стабилизатор и Гольдман. Для среды без Денисова это было прилично.

К десяти клиника опустела. Люба с Ксюшей ушли в восемь. Смолина ушла последней, и я сам проверил, что она надела пальто и пошла в сторону дома. Билеты мы прошли, третий и ещё два, и на границе применимости она остановила меня четыре раза и сказала «не так». На пятый раз я ответил, и она сказала «вот», на этом мы закончили.

Я обошёл стационар. Феликс сидел на стеллаже, накрытый покрывалом до половины, и не спал только для порядка. Паскаль в переноске уже свернулся. Нюша лежала в боксе, положив голову на копытца, и смотрела на пустой вольер в дальнем углу.

— Дом хорошо, — повторила она мне, когда я гасил свет.

— Хорошо, — согласился я.

За стеной было тепло, как всегда. Я приложил ладонь, подержал и убрал.

В холле я выключил лампу над стойкой и проверил замок на задней двери. Журнал лежал на стойке раскрытый на сегодняшнем дне, семь пунктов в нём были закрыты, я дописал восьмой, «билеты», и закрыл его тоже. Взяв ключи из ящика, я уже стоял у входной двери с курткой на одном плече, когда в кармане зазвонил телефон.

Звонил Саня.

— Мих, — сказал он, и голос у него был такой, какого я у него не слышал даже на боях. — Мих, тут такое! Приходи скорее.

Глава 18

— Саня, что случилось? — я переложил куртку на другое плечо и зажал телефон подбородком, чтобы попасть ключом в замок. — Что за «такое»? Кто-то кого-то укусил?

В трубке грохнуло, как будто он уронил её на пол и поднял.

— Стой, Пухлежуй! Стой, кому сказал!

Дальше пошли короткие гудки.

Я перезвонил. Занято. Перезвонил ещё раз, стоя на крыльце с ключами в одной руке и телефоном в другой, и получил те же гудки. Саня, судя по всему, перезванивал мне в то же время, и мы упирались друг в друга, пока я не убрал телефон в карман и не дал ему дозвониться. Он не дозвонился.

Я представил себе, что там могло быть. Боевой пёс с ямы, три часа назад впервые попавший в чужую квартиру, и мохнатая сосиска с одним рефлексом на всё живое. Между ними Саня, который ещё утром считал, что двор, поводок, и миски, это исчерпывающая инструкция по содержанию зверей. «Стой, Пухлежуй» означало, что Пухлежуй куда-то бежал, а бежать в однокомнатной квартире можно только к Кувалде или от Кувалды. Про голос Сани я старался не думать. Такого голоса я у него не слышал даже на боях, где он орал так, что у меня потом весь день звенело в ухе.