Лекарь Фамильяров. Том 14 (СИ), стр. 23

— Наверху, — Сенклер поднялся, придерживая простыню. — Я покажу.

Он провёл меня по лестнице на второй этаж, открыл дверь в комнату, где стояла кровать под тяжёлым одеялом, и ушёл вниз, не сказав ни слова. Я снял мокрое, повесил его на спинку стула и лёг.

Снизу слышно было плохо, но слышно. Звякнуло стекло о стекло, Гольдман налил. Потом он негромко спросил, обычным своим голосом:

— Ричард, а почему ты коптильню ставил именно у ручья?

Что ответил Сенклер, я не расслышал. Я уже спал.

Во вторник клиника открывалась в девять, и без четверти девять в ней всё было как всегда.

Любовь Степановна за стойкой переписывала запись на день, шевеля губами и время от времени поднимая трубку, чтобы кому-то перезвонить, а в стационаре стучал черпак о миски, и по стуку было слышно, где сейчас Ксюша.

Саня мыл пол в приёмной, по два ведра на комнату, и на каждом ведре сообщал, что у него отваливаются руки, а Денисов в первой смотровой при открытой двери раскладывал карты. Раскладывал он их на две стопки, свои и чужие, и чужую стопку положил на край стола Смолиной, где по вечерам лежала её серая папка, а сейчас ничего не было.

Феликс сидел на жерди у окна и смотрел на улицу.

Ксюша вышла из стационара с миской в руках. Миска была полная, с вечера, с нетронутой горкой корма, на которой сверху лежали две сушёные мухи, лучшее, что было у Паскаля в рационе.

— Саня, — Ксюша подняла миску. — Он не ел. С вечера не ел, всё лежит. И его нигде нет, я весь потолок осмотрела. Он же всегда до утра возвращается, Саня, он же всегда… Паскаль опять исчез.

— Так, спокойно, — Саня поставил ведро. — Может, он под шкафом. Он под шкаф любит, там батарея.

— Я смотрела под шкаф.

— Может, на шкафу.

— Саня, я смотрела на шкафу, — она держала миску перед собой.

— Иди спроси у Феликса, — сказала она.

Саня посмотрел на жердь. Феликс смотрел на улицу. Саня вытер руки о штаны и подошёл к жерди, встав так, чтобы Любовь Степановна из-за стойки его не слышала.

— Слышь, комендант, — Саня понизил голос. — Где хамелеон?

Феликс повернул голову, посмотрел на Саню одним глазом, моргнул раз и повернул голову обратно к окну.

— Феликс, — Саня подождал. — Феликс, ты чё?

Сова моргнула. За окном по улице проехал грузовик, Феликс проводил его головой.

Денисов вышел из смотровой. Он смотрел на Ксюшу, на Саню у жерди, и лицо у него было такое, какое бывало у него по утрам в последнюю неделю, невыспавшееся и готовое к худшему.

— Опять? — буркнул он.

Ему Феликс тоже не ответил. Денисов постоял, потом махнул рукой и вернулся в смотровую к своим папкам.

Из стационара не доносилось ни звука. Нюша была там, у кормушки, и была занята ею так старательно, что головы не поднимала.

Любовь Степановна за стойкой положила трубку.

— Шо у вас там? — окликнула она, не оборачиваясь.

— Ничего, Любовь Степановна, — быстро ответила Ксюша. — Миску несу.

— Та несите уже, — проворчала Люба.

Входная дверь открылась.

Вошла Смолина. Куртка на ней была нараспашку, лицо красное, а в правой руке она несла серую пластиковую переноску с решётчатой дверцей, в каких носят кошек.

Не поздоровавшись, она прошла через приёмную, мимо стойки и мимо Сани, застывшего у жерди, к журнальному столику для посетителей, на котором лежали старые журналы про породы, поставила переноску на журналы дверцей наружу.

В переноске сидел Паскаль. Он был цвета кафеля, белого с серой прожилкой, и цвет этот к переноске не имел никакого отношения.

Смолина выпрямилась. Она оглядела приёмную, Ксюшу с миской и Саню у жерди, Денисова, снова появившегося в дверях смотровой, и сову, которая на этот раз не смотрела в окно.

— Если вы мне не объясните, — Смолина не понижала голоса, — какого дьявола за мной следит этот шпион по вашей указке, я буду просить у Михаила Алексеевича увольнения.

Я проснулся и не сразу понял, где я.

Штаны на спинке стула высохли за ночь только сверху. Я надел их такими, какие были, спустился по лестнице и вышел в большую кухню и остановился в дверях.

За столом сидели двое. Сенклер и Гольдман, одетые, умытые, с прямыми спинами, ели кашу. Каша была гречневая, с маслом, рядом на блюде лежали яйца, сваренные вкрутую, и копчёное сало, порезанное толсто, как вчера.

Они переговаривались вполголоса, я слышал «Ричард» и слышал «Давид», просто по имени, без отчества, и Сенклер это имя произносил так, как будто произносил его всю жизнь.

На подоконнике стоял пустой графин. Гольдман взял со стола чашку с чаем, поднёс ко рту и поставил обратно на блюдце так бережно, будто чашка была из яичной скорлупы, а блюдце, из стекла толщиной в волос.

После того как я ушёл наверх, эти двое ходили в баню ещё раз. И сидели после неё до утра, с графином, в простынях, и о чём говорили, я не знал и знать был не должен. Выглядели они при этом лучше меня. Лицо у Гольдмана было свежее, будто он проспал восемь часов на хорошем матрасе, и только чашка его выдавала.

— Михаил Алексеевич, — Гольдман поднял на меня глаза. — Как спалось?

— Спалось, — признал я. — Не помню как.

— Кашу будете? — спросил Сенклер, не отрываясь от тарелки.

— Буду.

Обе собаки лежали под столом, у ног Гольдмана, на меня подняли головы одновременно. Гольдман, не глядя, опустил руку под стол, и одна из них ткнулась в ладонь носом. Он назвал её по кличке, я не расслышал, по какой.

Я сел, Сенклер поставил передо мной тарелку. Каша была рассыпчатая, с маслом, которое он положил щедро, я ел её, стараясь есть медленно, и думал про мангуста, про то, что номера райцентра у меня нет, а спрашивать номер у Сенклера за кашей я не хотел. Сенклер молчал. Гольдман тоже, что с ним случалось редко, и молчание это было сытое.

Пикап я услышал раньше, чем увидел. Он подъехал к калитке, хлопнула дверца, парень в телогрейке вошёл в кухню, держа в руке плотный конверт, с печатью пет-пункта. За ним в дверях стояла Злата.

— Всё сделали, — парень обращался к Сенклеру. — Как велели. Заместитель сам смотрел. Сказал, там всё написано.

Он положил конверт передо мной на стол и отступил.

Злата поставила корзину на лавку у печи. Мангуст лежал в ней на боку, и спал. Спал он крепко, подобрав лапы, и дышал ровно. Злата села рядом, достала из кармана передника что-то завёрнутое в бумагу, развернула и положила ему под нос. Мангуст, не открывая глаз, повёл носом, потом открыл один глаз и взял еду с её ладони. Взял и съел, и снова закрыл глаз.

— С рук ест, как сказали, — сообщила Злата, ни к кому не обращаясь, — всю дорогу ел.

Гольдман ей кивнул и вернулся к чашке.

Я вскрыл конверт.

В нём было три листа. Первым лежал анализ крови, общий и биохимия, в столбик, с нормами, отпечатанный на хорошем принтере, под ним посев с пометкой «предварительный, окончательный через трое суток».

Эфирограмма была последней.

Я развернул её на столе. Гольдман и Сенклер ждали, парень в дверях тоже. Злата на лавке гладила спящего зверя. Я прочитал эфирограмму один раз, сверху вниз, послойно, и ничего не сказал. Второй раз я читал медленнее, задерживаясь на оболочке.

Сложив все три листа обратно, я убрал их в конверт, и положил его на стол рядом с тарелкой, на которой стыла каша. Всё стало понятно.

— Я знаю, что это, — сказал я. — И мне снова нужно в лес.

Глава 10

Я сложил пополам конверт, сунул во внутренний карман куртки, висевшей на спинке стула, и встал из-за стола.

Сумка стояла у двери, там же, где я поставил её ночью, вернувшись от Златы. Я присел и открыл аптечку. Сенклер и Гольдман переглянулись.

— Что там? — спросил Сенклер.

— Потом, — сказал я.

Оставалось две ампулы стабилизатора, одна целая, вторая начатая, на две трети, после мангуста. Я повертел начатую на свет, пробка держала. Система была одна, вторую я израсходовал ночью. Катетеров четыре, разных, шприцы, жгут, физраствора два пакета.