Лекарь Фамильяров. Том 14 (СИ), стр. 22

— У нас лимит, — просипел он с полки.

Голос у него сел, и он откашлялся.

— Один в неделю. По медицинским показаниям. Поджелудочная, главврач сказал. За этим строго следят. Мне за неделю уже выдавали, в понедельник, то есть сегодня, я его ещё утром… И завтра ещё Нюша обещала, за дисциплину. Так что мне нельзя. Никак. Мне потом…

— Сегодня за этим слежу я, — отрезала Смолина.

Она взяла блюдце двумя пальцами за край и передвинула его. К краю стола, ближе к полке, ровно под то место, где сидел Паскаль. Потом она снова села и положила ладонь на папку.

Паскаль смотрел на эклер.

Потом перевёл взгляд на папку. Папка лежала под её ладонью, ладонь была спокойная. Эклер лежал на краю стола, и до него было полтора метра по стене и полметра по столу, меньше, чем до пачки, которую он уронил. Он начал считать. Досчитал до двадцати и с удивлением обнаружил, что смотрит уже только на эклер. На сорока он потерял счёт.

Обнаружил он это уже на стене. Он спускался по кафелю, лапа за лапой, цвет менять было незачем. У края стола он остановился и посмотрел на Смолину.

Она не двигалась. Она сидела, положив ладонь на папку, и ждала. У неё на лице было одно ожидание. Паскаль спустился на стол.

— Ладно, — выговорил он, не глядя на эклер. — Ладно, я всё расскажу.

В баню я сходил первым, как было велено, и перед тем, как вытираться, осмотрел полотенце. Оно было чистое. Олесе я позвонил из предбанника, как обещал. Сенклер с Гольдманом пошли после меня и из предбанника уже не вышли, оттуда потянуло дымом и чем-то жареным, и я слышал, как Гольдман смеётся. Я оделся, проверил фонарь в третий раз и вышел к калитке, где ждал Матвей в другой куртке, толще прежней, с ружьём и со старым фонарём, с квадратной батарейкой.

За ручей мы перешли по тем же брёвнам, что днём. В темноте они были другими. Я светил под ноги и всё равно один раз поехал по мокрой коре. Матвей шёл сзади, он тут ходил без света, и я его понимал.

Роса легла густо. Трава у ручья стояла по колено, она была мокрая насквозь, и через десять минут штаны у меня промокли насквозь, а куртка отсырела снаружи. Я шёл по своим дневным точкам, по порядку, как они стояли у меня в телефоне, от ольхи, где лежал первый заяц, до края просеки. У каждой я останавливался, светил по кругу и слушал.

Слушать было нечего. Ночной лес шумит, это я знал с детства, в нём кто-то ходит, кричит, где-то падает шишка. Здесь ничего не было. Птиц я не слышал, мыши в траве не шуршали. Ветра тоже не было, и ельник стоял такой тихий, что я слышал, как у Матвея за спиной поскрипывает ремень ружья.

— Всегда так? — шепнул я, сам не зная, зачем.

— Не всегда, — Матвей тоже ответил тихо. — Весной было громко. Сейчас так.

Мёртвых не было. Я искал их в первую очередь, светил по траве, под кусты, вдоль ручья, где зверь идёт пить. Ничего не лежало. Лес был пустой.

Так мы прошли всю дневную петлю и пошли по ней второй раз, потому что уходить было рано. На часах Сенклера, которые он мне отдал на ночь, было без пяти час, когда мы вышли ко второму покосу, самому дальнему, у края ельника.

Матвей встал.

Он встал так резко, что я услышал это раньше, чем увидел, шаг оборвался, ремень перестал скрипеть. Потом он взял меня за рукав, сзади, и потянул, не сильно, ровно так, чтобы я остановился.

Я остановился и поднял фонарь.

На краю ельника, шагах в двадцати от нас, там, где покос упирался в первые ёлки, стоял медведь.

Эфирного медведя я видел в клинике, на столе, под наркозом. Этот стоял на всех четырёх, и в холке он был выше Матвея. Шерсть у него казалась бурой с прозеленью, как у всех эфирных, у которых Ядро отдаёт в тень. Он стоял и не двигался.

— Назад, — шепнул Матвей мне в самое ухо. — Медленно. К ручью. И не свети на него.

Я не пошевелился. Фонарь я держал на медведе.

— Это он, — Матвей говорил еле слышно и быстро, я не знал за ним такой скорости. — Про которого говорят. Здешний, за просекой живёт. Я его не видал ни разу, только следы, никто не видал, он к людям не идёт. Уходит. А этот стоит.

Он стоял. Я смотрел и видел, что он стоит неправильно. Голова у него была опущена ниже плеч, это у медведя значит одно из двух, либо он сейчас пойдёт, либо не может поднять. Задние лапы у него чуть подгибались, и каждый раз он их выпрямлял, это стоило ему усилия. Дышал он редко. Между вдохами проходило столько, что я успевал подумать, будет ли следующий, следующий приходил с хрипом, слышным с двадцати шагов. Глаза в свете фонаря не блестели. Они были мутные, как у зверя под плохим наркозом.

На свет он не шёл и от света не уходил.

Я поднял руку с браслетом. С двадцати шагов он не брал, я знал предел. Я сделал десять шагов вперёд.

— Куда! — выдохнул Матвей.

Браслет взял.

[Вид: медведь эфирный, теневой — Класс: Ферал — Ядро: Уровень 5 — Сила 88 / Ловкость 19 / Живучесть 63 / Энергия 4 — Состояние: нестабильность Ядра]

Энергия четыре. При уровне пять. Я знал, что это значит, и не удивился.

— Он болен, — я заговорил вслух, уже не шёпотом. — Тем же, чем мангуст. То же самое Ядро, только он большой. На мангуста хватило одной ночи, а на него нет, он ещё стоит. Матвей, он не опасен. На нас у него нет сил. У него сил нет на то, чтобы дойти до ельника.

Медведь стоял ещё некоторое время. Потом задние лапы подогнулись в последний раз, он не стал их выпрямлять. Он лёг там, где стоял, на бок, и остался лежать, я услышал, как он выдохнул.

«…тяжело… темно… лечь…»

Волна с десяти шагов дошла слабая, но дошла. Злости в ней не было.

Матвей за моей спиной опустил ружьё. Я слышал, как приклад коснулся мокрой травы. Он мне не поверил, это я знал точно, но он опустил ружьё, и этого было достаточно.

Я стоял и смотрел на лежащего медведя не меньше минуты. Он дышал. Потом я поднял фонарь выше и посмотрел за него, на ельник, на первые чёрные и мокрые ёлки, и дальше, куда не доставал луч. Там ничего не было. Я и не ждал, что там что-то будет, но посмотреть было надо.

— Возвращаемся, — велел я.

— А медведь? — Матвей не двинулся.

— Медведь доживёт до утра, — я опустил фонарь. — Он большой.

В предбаннике горела одна лампочка, под ней за столом сидели двое в простынях. Эти двое сидели одинаково, откинувшись к стене, с кружками, и на столе между ними стояла дичь на доске и графин, отпитый до половины. Они ждали. Это было видно по тому, что дичь была нетронута.

— Нашли? — спросил Сенклер, когда я вошёл.

— Нет, — я сел на лавку у двери, не раздеваясь, с меня текло.

Матвей вошёл следом, поставил ружьё в угол и рассказал сам, я ему не мешал. Рассказывал он руками. Разводил их вширь, когда показывал медведя, и поднимал вверх, когда показывал, какой тот в холке, и по его рассказу выходило, что медведь шёл на нас.

Шёл прямо на нас через покос, а я стоял и светил ему в морду и не двигался, медведь остановился, лёг, и больше не вставал. Про браслет Матвей не сказал, а мои слова передал по-своему, доктор посмотрел и сказал, что медведь больной, тем же, что и мангуст, и медведь лёг. Рассказывал он то, что видел.

Гольдман слушал, не перебивая, и по лицу его я видел, что он пробует рассказ на вкус.

— Ричард, — произнёс он, когда Матвей закончил, — у тебя в лесу больной медведь и здоровый фамтех. Я бы на твоём месте больше боялся за медведя.

Сенклер не улыбнулся. Он посмотрел на меня.

Я не ответил. Мангуст спал в сенях с открытым окном, оно выходило на ельник. На медведя одной ночи не хватило. Зайцы лежали в летней кухне с полным желудком, косуля рядом с ними с холодным Ядром, а за ручьём стоял холм, тёплый в сентябре, на котором мы ели Любины котлеты. Всё это я держал в голове, но связать не мог. Между этими вещами чего-то не хватало, и я это чувствовал.

— Я хочу спать, — я поднялся с лавки. — Простите, Давид Маркович. Результаты придут утром, тогда и буду думать. Сейчас я ничего не соображаю.