Товарищ военврач V (СИ), стр. 40

— Мину⁈ — ахнули хором Коля с Оксаной.

— Тьфу ты… Это, если что, военная тайна! — погрозил я пальцем обоим. — Никому ни слова! Диверсия предотвращена силами НКВД, опасности нет.

— Да как же, нет, — фыркнула стальная военврач. — Молодой и красивый чёрт остаётся в школе, где тридцать рыл студенток! Ну, пусть отметаем старых и страшных. Но никак не меньше десятка всё равно останется! И вот в этом вертепе, в этом логове разврата, я должна оставить молодого мужа⁈

— Ну ты чего городишь-то, мать? — растерялся я. Вот уж не думал, что с заложенной под школой мины причудливый дамский ум так быстро перескочит на гипотетический адюльтер.

Нет, мы все взрослые люди, конечно. И то, что многие мои коллеги ездили на выездные семинары и курсы повышения квалификации исключительно с целью скрасить досуг или «оживить чувства», как они говорили, «измученные бытом», я знал. Но сам сторонником подобных отраслевых развлечений никогда не был. И даже при навязчивом, порой, интересе со стороны коллег противоположного пола, никогда не стеснялся первым делом уточнять о семейном положении. Хирурги — не тот народ, у кого это на лбу написано или по безымянному пальцу понятно, нам кольца в работе мешают, поэтому носят их исключительно редкие единицы. И догадаться, кто из настойчивых женщин замужем, «на глазок» невозможно. Поэтому я и уточнял прямо в лоб. Пусть и заслужив себе славу моралиста, ханжи, а потом и какого-то «душнилы». Просто оставаясь верным своим правилам и убеждениям, менять которые не планировал.

— А чего? — взвилась она. — Жену на каталке — под замок, подельник твой — сторожем, а сам — налево⁈

Коля сделал ещё полшага назад, всем видом показывая, что он вообще тут случайно, и никакой не подельник. Тем более в делах супружеских. В особенности — в части потенциальной измены. И кому⁈ Стальной Оксане Палне⁈

— Направо, — оборвал я расходившуюся жену. — Напра-во, кругом! Отставить блажь и подозрения, очерняющие меня в глазах общественности!

Принять боевой, командирский вид почти удалось, хоть и тянуло улыбнуться, глядя, как разевала рот жена, в то же самое время выпрямляя спину и разводя плечи. От чего хотелось немедленно перестать хмуриться на неё.

— Нас с тобой советская власть признала мужем и женой, законными! И я не для того тебя, радость моя, спасал, чтоб потом оставить с носом. И с рогами. Или это только у мужиков рога бывают?

Коля, которому было адресовано уточнение, на всякий случай даже обернулся за спину, проверяя, не было ли там кого-нибудь, более подкованного в этом вопросе. И, не обнаружив, промямлил нехотя:

— Не знаю, Вань. Но как по мне, рогатая баба — это страшновато.

— Согласен. И в этой тоже связи переживать тебе, жена дорогая, не о чем. Нет, вру! Есть о чём!

Она насторожилась.

— Через три дня швы снимут. И начнутся трудовые будни, в которые покой нам, как обычно, только снится, и то редко. Поэтому я б на твоём месте подумал, а не воспользоваться ли бюллетенем, и не посетить ли в компании верного товарища Чарного известные тебе места? Для пополнения запасов продовольствия и инвентаря. Где лежат дома дензнаки — ты знаешь, — этот вариант точно был беспроигрышным, я потому его на финал и оставил. И не прогадал.

— Коля! Ну ты чего замер-то⁈ Или, как говорит товарищ военврач второго ранга, чего столпился? — у неё командовать тоже всегда получалось замечательно. — Не слышал, что ли, чего сказано было? А ну, напра-во, кругом!

Глава 20

Школьная пора

Те нечаянные деньги, какими по решению командования товарищ Митряшов тогда премировал меня и Николая Сергеевича, я забирать не стал, так у Покровского в кабинете и оставил. Там хоть сейф был, не то, что у меня под лестницей. И обращался к нему за ними всего пару раз — когда вернулись из-под Вязьмы, и раньше, перед тем, как заехать на новую жилплощадь, отправляя Оксану Палну «в набег». Основная сумма тех, что принёс на Интернациональную — сто шестнадцать, там и осталась, погорев, надо полагать, вместе со всем, что могло сгореть. Окся начала было переживать, но я велел не разводить мещанские настроения. Надо тебе денег — просто скажи мужу, сколько. И пальцами так обозначил высоту стопки купюр, позволив себе немного «пофорсить», как тут говорили. Помнится, в одной из командировок в южные края так было, оттуда и повелось. Там каждому выдали пакеты, в которых были пачки тамошних ярких фантиков, на которых понятными были только цифры с кучей нулей, и мы, прибывшие недавно, уточняли у ребят, тянувших второй или третий контракты, сколько надо было брать с собой, идя на рынок. Они тогда тоже обозначали количество наличных не суммами, а высотой стопок в два-три сантиметра.

Посмотрев вслед жене, требовавшей от сержанта максимально ускориться, улыбнулся и пошёл работать дальше. Но вышло не сразу.

— Ваня, зайди, пожалуйста! — из двери кабинета по правую сторону выглянул Покровский, махнув мне.

Там за столом, с нужного, привычного, главного торца сидел товарищ Браверман, глядя на меня, как на врага народа. Николай Сергеевич уселся, обойдя столешницу, напротив, и приглашающе указал на стул. Выглядя при этом как-то грустно.

— Вы что себе позволяете, Николин? — баритон прокатился по кабинету, отражаясь от пустых пока стен, рождая эхо. Звонкий какой военврач первого ранга, настоящий полковник. Пожалуй, и в коридоре его слышно было, и даже на улице — вон, форточка приоткрыта чуть. А дыму в кабинете Покровского всё равно столько, что аж глаза слезятся.

С какого, интересно, перепугу он взялся меня строить? За то, что я спас Степанову обе руки? Хотя формально, конечно, в своём праве был товарищ — не дело оспаривать приказы старших по званию.

— Позвольте, я начну, Аким Михайлович, — мягко вступил начальник госпиталя, но тут же был перебит. Вернее, даже оборван.

— Не позволю, товарищ Покровский! Развели тут чёрт знает что у себя! Это что за бардак⁈ Почему открытие школы советских хирургов начинается с махровой антисоветчины⁈

Он набирал обороты, как двигатель самолёта на взлёте. И если эта громкость ещё не предельная, то когда он выйдет на пик, тут, пожалуй, и стёкла повылетают.

Главврач «четырёхсотого» смотрел на меня с тоской, бледнея. Мне даже жаль его было — только-только переехал на новую жилплощадь с супругой, получил партийное поручение организовать работу учебного заведения, столько всего сделал — и вот вам, пожалуйста! Слова «махровая антисоветчина» здесь имели вполне определённый вес, тем более, если их орали полковники. И такого подарка хорошему человеку, которого я точно считал своим другом и старшим товарищем, я не хотел совершенно. Поэтому не стал усугублять, а обратился в покрасневшему от натуги Браверману спокойно:

— Боюсь, мы не с того начали, това…

Но закончить не получилось.

— Я начал с того, что считаю нужным! — заорал он так, что стёкла и впрямь звякнули. — И продолжать буду тоже так, как сам решу! И не потерплю, чтобы любой щенок позволял себе нарушать субординацию и дисциплину! Война вокруг, если вы тут не заметили, и только дисциплина и порядок могут помочь…

Дальше я не слушал. Не то, чтобы у меня «забра́ло упало», как говорил Саня Хватов, мой друг-сибиряк, над которым меня и срезал очередью враг в прошлой жизни. Там мне было гораздо больше лет, чем Ване Николину, который здесь получил опыт старого врача, и там на меня тоже неоднократно вот точно так же блажили люди под большими звёздами. И я очень часто слушал их молча, хмуро, точно так же зная, что моей вины нет никакой, и орут они просто потому, что могут, что привыкли, что иначе не умеют. Слушал и молчал, помня отцову присказку, «собака лает — ветер носит». Но там от того, что старого врача в очередной раз какой-нибудь красномордый полкан надумает возить мордой по столу, не останавливалось дело партийной, государственной важности.

— Товарищ военврач первого ранга! Разрешите обратиться к товарищу военврачу второго ранга? — гаркнул я, вставая и принимая сразу стойку «Смирно».