Товарищ военврач V (СИ), стр. 39
— Он же говорил, что из Ленинграда, — только и смог выговорить я. Да уж, схема и впрямь выходила совсем не рядовая.
— Это они с братом из Ленинграда, а родители их, Илья Аркадьевич и Ганна Тимофеевна, как раз из-подо Львова были. И Светланы родители тоже, только район совсем другой. Из бывших, из безземельной шляхты они, там её звали чиншевой или околичной. Костаковой она потом стала, как и он — Степановым. Те, околичные, от крестьян ничем не отличались, пахали сами, но гонору дворянского — что ты. В каждой хате под сундуком по гербу, старые памятки всякие, детей растили так, чтоб с соседями не знались — невместно шляхте, пусть и нищей, как церковная мышь, с чёрным людом водиться.
Надо же, а я думал, что шляхта — только литовское, польское и белорусское явление. Хотя, чему удивляться? Тут же всё рядом, а за столетия чего только не намешалось.
— Она, понятное дело, скрывала происхождение, — продолжал Березин. — Но породу, знать, не скрыть. Сличенко предложила помощь. И деньги, ясное дело. Но денег Светлане мало было, это Салина Любаша просто купила. Обычный жадный дурак: за сведения об эшелонах и передачу «записочек» каждый месяц получал вдвое больше, чем в госпитале. Думал, наверное, что просто «мелкая халтурка». А там уже на три расстрела… Хотя, ему и так хватило.
Да уж, если судить по зарытой ямище на Петропавловской — куски «Мурзилки» можно было собирать в двух кварталах. Если не в трёх.
— А Костакова хотела стать главной медсестрой. Чтоб незаменимая, важная, чтоб к дефициту доступ. Большим человеком быть хотела. Сперва в разрезе госпиталя, а там, глядишь, и в управление переведут. Вот Сличенко и подыграла на чутких струнах алчности и тщеславия. И страхом, как и с Леонидом Ильичом, приправила для гарантии. Будешь со мной — будешь на коне, откажешься — сядешь. Или к стенке встанешь.
Да, мотивация тут была железная. Свинцовая даже.
— Она боялась, конечно. Но верила в то, что фашисты победят. И когда вслед за Сличенко на неё всего через несколько дней вышел «Гефест» — ещё сильнее поверила, — ему вряд ли было приятно это говорить. И зачем он мне это сообщал, я не понимал. Но слушал, не перебивая.
— А он всю ячейку подхватил, даже красиво сделано, профессионально, — с уважением кивнул Дед, поджав губы. — Прибыл с эвакуированными из Воронежа, туда попал из-под Харькова. Ценный гражданский специалист, бронь от завода, бумаги настоящие. С кого их снял только — не выяснили пока. На «Ревтруд» устроился, там как раз вакансии были. Работал как не в себя, коллегам рассказывал, что семья погибла под бомбёжкой, потому он немцев и ненавидит люто. Убедительный был, все говорят. Протез носил вместо левой ноги, ещё с той войны. Ну, или ортопедический ботинок на здоровой ноге — в бане с ним никто не был. Но хромал убедительно, и всегда одинаково.
Среди коллег Березина наверняка были те ещё Станиславские, не упускавшие случая крикнуть: «Не верю!». И с ними играть нужно было очень достоверно. Хромой, видимо, справлялся.
— Была мина под школой. Были тайники на заводе. Судя по тому, что нам известно, он был заброшен с целью диверсии именно на «Ревтруде», а к «четырёхсотому» его подвели уже позже, получив сведения от Сличенко. Когда поняли, что ни её, ни тебя ликвидировать той бомбардировкой не удалось. И «Гефест» вышел на Костакову, Салина и Степанова. Которые до той поры друг о друге и не догадывались — рыжая играла их «втёмную».
Вот тебе и сорок первый год… Куда там всяким Джеймсам Бондам и прочим Дронго.
— Целями стали аппарат ЧКС-41 и методика протезирования. Механизмы «Гефест» сам делал на заводе, остальное добывали Костакова и Степанов, доставлял Салин. Изящная цепочка, не находишь?
— Не нахожу, Андрей Ильич, — покачал головой я, снова глядя на ровные чёрные строчки. Издевательски подставлявшие меня под те же самые расстрелы, что грозили Салину. Которого таинственный хромой отправил на смерть. И на сотни других смертей.
— О чём думаешь? — негромко спросил Березин.
— О том, что, если он так легко сдал всех, то вариантов было два, — проговорил я. — Либо это была не единственная ячейка в Тамбове, либо задание выполнено.
— Резонно, — согласился Дед. — Мы склоняемся ко второму варианту. Подчистил все концы и покинул город за сутки до финала акции. Не став его даже дожидаться. Думаю, Степанов должен был отдать сигнал на подрыв, руками махнув, платок там достав из-за пазухи… Значит, целью был не ты. Или не только ты.
— Не я. С меня толку, как с козла молока, — вздохнул я. — И красть меня — та ещё задачка. Когда кругом ваши да Серёгины кружат.
— То-то и оно, — вздохнул он. — Остаётся теперь только надеяться на то, что пущенные по следу «Гефеста» группы вернутся не с пустыми руками.
— Или просто хотя бы вернутся, — кивнул я. Вспомнив бомбёжку эшелона Панасенко.
— А ещё на то, что ты, светлая голова, ещё чего-нибудь удумаешь, — закончил мысль старый чекист.
У меня не было сил даже на то, чтоб разозлиться на него. Люди с чистыми руками и холодными головами прошляпили такую сволочь, что работала у них под носом, готовя подрыв военного завода и госпиталя. Из трёх агентов поймали двоих, разменяв одного на пятерых бойцов, редким чудом избежав чудовищной катастрофы. А теперь ждали, что Ваня Николин вытащит из шляпы кролика? Автомат Калашникова? Атомную бомбу?
Я глубоко вздохнул. И ещё раз.
— Я постараюсь, Андрей Ильич. Приоритетная задача та же — обучение хирургов?
— Та же, Ваня. Но если в ходе её выполнения тебя посетит внезапное прозрение — не держи в себе.
— Хорошо. Могу идти?
— Ступай.
Он кивнул, и я поднялся из-за стола. Оставив на нём остывший чёрный чай и такие же чёрные строчки, содержение которых не давало покоя. Доктор Николин помог делу Германского Рейха. Неоценимо.
— Чего смурной такой? — Коля подкатил Оксану, которая смотрела на меня с тревогой.
— Настроение что-то не в… Красную Армию, — буркнул я нехотя, принимая ручки коляски. — Давайте вон к окошечку отъедем.
— Работать надо с настроением, — поучительным тоном начал было Чарный.
— Со своим работай, рожа, — неожиданно зло перебила его Окся. — Я как пальбу услышала, да как увидела, что он в дверь летит — чуть не померла!
— Ну так выяснилось же всё? — удивился сержант. Но на всякий случай отступил чуть в сторону, докуда не могла дотянуться карающая длань стальной товарища военврача.
— Особо не полегчало, мать-то, — огрызнулась она. — А если б стреляли в него?
— Хватит, Оксь, — поморщился я, встав у подоконника и развернув её коляску, как избушку в сказке, «к себе передом». Злая она была чем-то и впрямь похожа на Бабу Ягу. Лексикой-то уж точно. — Поговорку знаешь? Если бы у бабушки было дуло, то она была бы не бабушкой, а танком.
Коля фыркнул было, но быстро надел равнодушное лицо. Оксана фыркать не стала.
— Ладно, Николин. Раз ты всё ещё здесь и по-прежнему паршиво пробуешь шутить, значит, у товарищей с улицы Энгельса к тебе вопросы сняты, — зловеще начала она.
— Не угадала. У товарищей ко мне вопросов по-прежнему вагон, — покачал головой я. — Просто они, видимо, выбирают время, когда мне их можно будет задать без отрыва…
— Ног или башки? — перебила жена язвительным тоном.
— От производства, — так же спокойно закончил фразу я. — Ноги и башку отрывать доктору Николину партия пока признала нецелесообразным. В этой комплектации он полезнее.
— Р-р-рационально, — рык злой Оксаны заставил Колю отодвинуться ещё дальше. — И что будем делать в этой связи? Пока центральный комитет не принял судьбоносного решения об отрыве Николину И. Н. чего-нибудь, не нужного для осуществления трудовой функции?
Да, язва, матёрая. Но от этого любимая только больше.
— Пока я не лишён по решению партии… некоторого шарма, — я с нарочито пристальным вниманием осмотрел себя, — продолжаем в этой связи жить. Ты, жена дорогая, в компании товарища Чарного отправляешься сторожить семейное гнездо. Лаять у тебя шикарно выходит. А я иду знакомиться с курсантами, раз уж мину из-под школы уже убрали.