Товарищ военврач V (СИ), стр. 36

— Нам с вами, товарищи, задача поставлена Доктриной Главного военно-санитарного управления, лично его начальником, Ефимом Ивановичем Смирновым! — продолжал Покровский. — Тамбовский «четырёхсотый» сортировочно-эвакуационный госпиталь принял повышенный норматив соцобязательств — не менее восьмидесяти процентов наших раненых должны вернуться в строй! Сейчас у нас показатель уверенно держится на отметке «восемьдесят четыре и семь десятых». И я убеждён, что с вашей, товарищи, помощью, мы его улучшим!

— Служу Советскому Союзу! — разом выдали почти две сотни глоток.

И у меня по спине и затылку побежали мурашки. Соцобязательство — соцобязательством, но тут была настоящая клятва врача. Сотен врачей.

— Спасибо за внимание, товарищи! Я передаю слово военврачу второго ранга, товарищу Николину!

Он захлопал в ладоши, подавая пример зрителям, отступая левее. Я шагнул в центр, отметив, как шевельнулись не только первые ряды толпы, но и стволы винтовок в приоткрытых окнах.

— Здравствуйте, товарищи! — не удивил и я. Хлопки стихали, все смотрели на меня. — Я не умею говорить так, как Николай Сергеевич, но присоединяюсь ко всему тому, что он сказал. Все вы знаете ситуацию, все читаете газеты и слушаете передачи по радио. И каждый из нас верит в нашу Победу. Каждый приближает её всеми силами, как только может.

Толпа загудела уверенно, согласно.

— Я пошёл на фронт в июне, санинструктором. Сейчас — военврач второго ранга. Если бы можно было выбирать, менять прошлое, я бы без сомнения оставил всё так, как было: мирный летний Минск, институт, перспективы работы в одной из больниц республики, там, куда направила бы Родина. Без званий и наград, — я сглотнул и перевёл дыхание, покосившись на медали на груди. Оксана настояла, чтобы надел. — Потому что каждый мой шаг к этому крыльцу, почти каждый день этой проклятой войны были отмечены смертями.

Над площадкой повисла тишина. Внимательные лица темнели. Но я не планировал рассказывать этим людям об их работе, одинаковой для каждого из нас. Но я мог сделать так, чтобы они делали её ещё лучше. И я обязан был это сделать. И то, что оставить всё, как было, невозможно, я, живший вторую жизнь, знал тут лучше остальных.

— Я покажу и расскажу вам всё, что знаю. И если это поможет спасти хоть одну жизнь — буду горд и счастлив. Потому что призвание у нас с вами одно. И Родина одна!

Первым захлопал в тишине седой военврач первого ранга. И через пару секунд шумела вся толпа. И в криках «Ура!» и «Даёшь!» точно не было фальши.

— Спасибо, Иван Николаевич! — подошёл Покровский. Пожав мне руку и обняв по-отцовски крепко. — Спасибо, дорогой! Ну что, товарищи, приступим? Сейчас мы с вами войдём в стены новой школы, построенную буквально позавчера. Осмотрим классы-аудитории, познакомимся. Прошу!

И он махнул рукой, давая команду Гене Гранину и Славе Коркунову открыть двери к знаниям.

Двери распахнулись гостеприимно, тихо, как хорошо и заботливо смазанные специально обученными людьми.

В отличие от слитного звука двух винтовочных выстрелов с разных сторон, резанувших грохотом по ушам.

Но я их едва расслышал, влетая в распахнутые двери школы имени Пирогова. Зато точно слышал громкий, надрывный крик Оксаны:

— Ваня!..

Глава 18

Обухом по голове

Боли почему-то не было. В смысле той боли, которая бывает, когда тело разрывает пуля, в том числе в местах гарантированного поражения. Мне, однажды уже убитому очередью в грудь, горло и лицо, было, с чем сравнивать.

Больно было слышать, как кричала за моей спиной моя жена. И понимать, что я лечу в другую сторону, не к ней. Причём, понимание того, что я лечу, пришло чуть раньше ответа на вопросы «какого черта?», «как?» и «куда?». И я рванулся назад, ещё не успев упасть, и даже не задумавшись о том, почему собирался падать.

— Тихо, Вань, свои, — раздался над ухом голос Серёги Мальцева. — И не рвись. А то порвёшься.

Он всегда говорил без эмоций, но вот конкретно сейчас звучал и вовсе страшно. Никак он звучал, если такое только бывает. Хотя, какие сомнения? Сказал же. Примерно с тем же выражением, с каким лязгает затвор винтовки, пока смотришь ей в срез ствола.

— Пусти! — прорычал я.

— Пущу, конечно. Когда пойму, что ты ни себе не навредишь, ни нам работу не запорешь, — тем же тоном, без всякого выражения, сказал он.

И я, наконец, затих, поняв, что сопротивляться таким, как он, не просто глупо, но и смертельно опасно. Услышав голоса за дверями, сквозь которые меня за грудки, как тряпочного, вдёрнул внутрь Мальцев.

— Прочь от него! Не подходить! — хрипел снаружи голос, отдалённо похожий на Березина.

— Он ранен! Истечёт кровью! — отозвался красивый глубокий баритон.

Голос старого чекиста ответил лаконично, вероятно, имея в виду, что не возражает против того, чтобы кто-то раненый истёк-таки, весь, вместе с репродуктивными органами. Но добавил конкретики:

— У него может быть бомба!

Судя по звукам оттуда, это волшебное слово было куда результативнее — зашуршали по укатанному техникой гравию, пересыпанному песком, десятки ног. Народ был военный, медики — эти могли броситься спасать раненого вопреки приказу. Но бросаться на бомбы их не учили. Скорее, наоборот.

— Жгуты ему. Ноги тоже стянуть. Что, товарищ Браверман, думаете, истечёт, паскуда? — озаботился голос, ставший уже больше похожим на березинский.

— А отку… Виноват, не знаю вашего звания, товарищ, — а вот баритон звучал уже менее уверенно.

— Майор госбезопасности, Аким Михайлович. Березин моя фамилия, — теперь стало понятнее с первым голосом, а у второго появились ФИО. И, судя по тому, как говорил Дед, собеседником его был один из военврачей первого ранга — вряд ли бы он стал беседовать с кем-то ниже званием.

— Ну вставай, чего разлёгся? — от подслушивания отвлекла жилистая ладонь Серёги перед лицом. Я ухватился и встал, сразу оборачиваясь к дверям.

— Можно?

— Нужно. За мной, — кивнул он и спокойно вышел в тусклый вечерний холодный Тамбов. Я шагнул следом.

Первое, что бросилось в глаза и едва не бросилось ко мне, была, разумеется, жена. Вторым — Коля, прижимавший её одной рукой к трону, а во второй державший ТТ. Стволом вверх. Третьим — Андрей Ильич Березин, смотревший на меня без одобрения, но и без ненависти, вроде бы. Так я ничего и сделать-то на этот раз не успел — влетел в школу и всё. А вот ноги четвёртого, над которым склонились две фигуры в шинелях, показались мне смутно знакомыми.

— Разрешите, товарищ майор госбезопасности? — уточнил на всякий, наверное, случай Серёга.

— Ну а чего, связать его, что ли, тоже, как этого… — буркнул Дед. — Проводи ближе.

Мальцев кивнул. Я подошёл к лежавшему.

Рентгенолог-виртуоз «четырёхсотого», Леонид Ильич Степанов, бледный, с перевязанными высоко подмышками обеими руками, смотрел на меня тускло, скучно, будто не узнавая. Кличка «Фиксаж» стала условно понятной. В отличие от всего остального.

— Проникающие обеих рук, предположительно огнестрельные переломы плечевых костей, — подняла голову одна из фигур в шинелях, та, что была у правой руки.

Я узнал и кивнул Владу, Владлену, мы с ним уже работали. Толковый парень.

— Если там справа Павлик был, а слева Федя, то переломы не предположительно, а гарантированно. Чистая работа, — буркнул едва слышно за моей спиной Мальцев. И Дед аж вскинулся, глядя на него зло. Вот ведь слух у человека?

— Леонид Ильич, как же так? — только и произнёс я.

— Прости, Ваня, — хрипло ответил он. — Не мог я по-другому.

— Да на вас же вся травматология только что не молится! — я никак не мог поверить, не мог принять то, что этот пожилой человек, ценный, очень ценный специалист, оказался врагом. Я надеялся на ошибку.