Рассвет новой эры (СИ), стр. 64

Он дочитал до конца, до последнего листа, до слов о том, что задача эта не на год и не на два, и сложил листы стопкой, выровняв края о стол, постукивая ими, как выравнивают колоду.

— Сумму назвал, — сказал Молотов.

— Видел.

— Большая сумма.

— Для нас большая, — сказал Сталин. — Для них не очень. Но им и эту не дали бы без такой речи. Там Конгресс резать хотел. Им страх нужен был, чтоб деньги выбить.

— Думаешь, только для этого?

— Для этого сначала, — сказал Сталин. — А потом привыкнут. Сперва пугают, чтоб дали денег. Потом дают денег, потому что напуганы. Потом уже и не помнят, кто кого первый напугал.

Молотов ничего не сказал. Он знал эту манеру: хозяин иногда говорил о вещах, которых не могло быть, так уверенно, будто уже видел их своими глазами, и Молотов за много лет научился не спрашивать, откуда.

В дверь постучали, тихо, снизу, почти у самого пола. Сталин поднял голову.

— Входи.

Дверь приоткрылась, и в щель просунулась Галя, с цепью в руках, растрёпанная, с клеем на пальцах. Цепь волочилась за ней по полу через всю переднюю, шурша по паркету.

— Дедушка, у меня кольцо не держится. Красное. Я его сжимаю, а оно отклеивается.

— Клей кончился?

— Нет. Бумага такая. Скользкая.

— Иди сюда.

Галя подошла, покосившись на Молотова, которого знала и немного побаивалась, потому что он никогда не улыбался и смотрел сквозь стёкла так, будто считал её, и положила конец цепи на стол, прямо на сложенные листы. Красное кольцо и правда было из другой бумаги, глянцевой, вырезанной из какого-то журнала, и мучной клей по ней скользил и не брал.

Сталин взял кольцо, повертел, поглядел, потом взял со стола баночку конторского клея, которым клеил в кабинете газетные вырезки, отвинтил крышку, мазнул кисточкой, прижал и держал, как Галя, считая про себя. Капля клея выступила из-под кольца, повисла и упала на верхний лист, на первую страницу речи, на слова «Господин Председатель, господин Спикер», и расплылась там жёлтым пятном, и буквы под ним проступили, как сквозь воду.

— Ой, — сказала Галя.

— Ничего, — сказал Сталин. — Это черновик. — Он отпустил кольцо. Кольцо держалось. — Вот. Беги.

Галя схватила цепь и побежала, и цепь, шурша, уползла за ней в дверь, как хвост. Молотов посмотрел на пятно на первом листе, потом на Сталина, и ничего по этому поводу не сказал.

— Ноту готовить? — спросил он.

— Утром, — сказал Сталин. — Утром соберёмся, тогда и решим, что готовить. Лаврентия позови, Анастаса. Жукова тоже.

— Жукова?

— Жукова. Пусть военный человек послушает. Ему полезно.

Молотов встал, взял шляпу, отряхнул с неё капли, в которые превратился снег. У двери обернулся.

— А листы?

— Оставь, — сказал Сталин. — Я ещё почитаю.

Молотов ушёл. Сталин слышал, как в передней Власик открывает ему дверь, как хлопает входная дверь и тянет по полу холодом, как отъезжает машина по свежему снегу, почти беззвучно, только скрипнули шины на повороте. Потом стало тихо. Из большой комнаты доносился Юлин голос, она что-то считала вслух, по-учительски, раздельно, и Галин, спорящий и обиженный.

Он не стал больше читать. Посидел над сложенными листами, положив на них ладонь, потом встал и подошёл к окну. Дворник всё ещё был в саду, дочищал дорожку у ворот, и лопата его поблёскивала, когда он её поднимал. Фонарь над воротами горел жёлтым, и снег в его свете шёл медленно, крупно, и ложился на расчищенное.

Он стоял у окна долго, пока дворник не ушёл, унося лопату на плече, и следом за ним по дорожке не начали ложиться новые снежинки.

Собрались утром, в кремлёвском кабинете. Было светло от снега за окнами, от крыш Арсенала, от сугробов во дворе, и свет этот, белый, ровный, без теней, делал лица бледнее, чем они были, и старше.

Берия пришёл первым, раньше всех, и сидел уже на своём месте, когда вошли остальные, и перед ним лежала его тетрадь в клеёнчатой обложке и копия речи, толще, чем у Сталина, с бумажными закладками: видно, со справками. Микоян пришёл с Молотовым, они о чём-то говорили вполголоса в приёмной, и Микоян на ходу загибал пальцы, и, войдя, оба замолчали. Жуков пришёл последним, в кителе, подтянутый и настороженный: на гражданских совещаниях он бывал нечасто и чувствовал себя на них, как в чужом окопе. Сел с краю, подальше от Берии.

Сталин положил перед собой листы. Верхний был с жёлтым пятном, и все, кто сидел близко, это пятно видели и старались на него не смотреть.

— Все читали, — сказал он. — Кто что думает. Лаврентий.

Берия раскрыл тетрадь, хотя заглядывать в неё, кажется, не собирался: всё, что нужно, он и так держал в голове.

— Думаю, товарищ Сталин, что это объявление войны, только без стрельбы, — сказал он. — Речь пишется не для нас, для своих. Но то, что в ней сказано, сказано для всех. И послушает её не только Америка. — Он поправил пенсне. — Со второго января американцы начинают вещание на русском языке. Мы это знали, теперь это объявлено. Вечерами, на коротких волнах, два часа. Будут передавать новости, музыку и вот такие речи. Слово в слово. С комментарием.

— И что предлагаешь?

— Глушить, — сказал Берия спокойно, так, как говорят о починке водопровода. — Станции у нас есть, трофейные, немецкие, мощные. Поставить в Москве, Ленинграде, Киеве, в Прибалтике, где слушают больше всего. Этого мало будет, будем строить свои. Это дело техники. И второе. — Он перевернул лист в тетради. — Надо знать, кто слушает. Не всех хватать, конечно. Знать. Радиомастерские, ремонт приёмников на короткие волны, кто покупает лампы, кто антенну вешает. Люди у меня для этого есть.

Сталин кивнул, будто принял к сведению, ничего не сказал и повернулся к Молотову.

— Вячеслав.

— Нота, — сказал Молотов. — Ответная, в сдержанных выражениях. Что Советский Союз отвергает обвинения. Что Советский Союз верен договорённостям, подписанным в Москве, и что если кто и отступает от них, то не мы. Коротко. Без брани. Отдать послу, напечатать в газетах.

— Анастас.

Микоян покачал головой и развёл руками.

— Я по своей части, товарищ Сталин. Торгуем мы с ними немного, но торгуем. Станки, кое-какое оборудование, по старым контрактам. Теперь они это прикроют, я думаю. Не сразу, а постепенно, по одной строчке. Надо заранее смотреть, чем заменить. — Он помолчал. — А так, по-человечески… Обидно. Ездили к нам, подписывали. Полмира вам, полмира нам. Пили за это. А теперь мы, выходит, рабство.

— Товарищ Жуков.

Жуков, видимо, не ждал, что его спросят так скоро, и выпрямился на стуле, будто его вызвали из строя.

— Я военный человек, товарищ Сталин, в политике мало понимаю, — сказал он. — Но речь я прочёл как донесение. Как разведсводку. — Он помолчал, подбирая слова, и видно было, что слова эти даются ему труднее, чем приказы. — Так вот. Воевать они не собираются. Кто собирается воевать, про деньги столько не говорит, а у него половина речи про деньги. Он у своих денег просит. Значит, у него их нет, а нужны. Значит, ему надо своих напугать больше, чем нас. — Жуков пожал плечами. — Это как на фронте. Когда немец начинал листовки кидать пачками, значит, у него наступать сил не было. Кто может наступать, тот наступает, а не пишет.

Берия посмотрел на Жукова поверх пенсне, долго, без всякого выражения. Жуков этого взгляда не заметил или сделал вид, что не заметил, и смотрел прямо на Сталина.

Сталин помолчал. Потом взял верхний лист, с пятном, и поднял его, чтобы видели все.

— Мне вчера внучка на эту речь клей пролила, — сказал он. — Цепь для ёлки клеила. — Он положил лист обратно и разгладил его ладонью. — Я сперва хотел выбросить, думал, испорчено. Потом смотрю: читать можно. Всё видно.

Никто не понимал, к чему это, и все молчали, и Микоян покосился на Молотова, а Молотов смотрел в стол.

— Печатать будем, — сказал Сталин. — В «Правде». Целиком. Слово в слово, как у ТАСС, без сокращений, без пересказа. И без нашего комментария.

Стало тихо, так тихо, что слышно было, как за окном, во дворе, скребёт лопата. Микоян кашлянул. Молотов чуть сдвинул папку на столе, будто она ему мешала.