Профессор-целитель 2 (СИ), стр. 56
— Значит, так… — пробормотал он сам себе. — Сначала посмотрим, что тут у нас.
Он попробовал снять крышку, но она держалась на винтах. Пришлось искать, чем их открутить. Максим огляделся, но в комнате были только аппарат, полки с папками, да стол с бланками. Но оставалась ещё комната сторожа, из которой горел желтоватый свет.
— Гляну, что там есть, — сказал я.
И подошёл к узкой низкой двери в углу, толкнул её. За ней оказалась маленькая камера, в которой поместились стол, лампа. Несколько инструментов по дереву висели на стене, на вбитых гвоздях. На полу неубранные щепки и стружка, а под столом виднелся ящик с деревянными поделками. Видно, у сторожа было своё хобби.
Я взял со стены отвёртку и вернулся.
— Отлично, — кивнул Максим. — Сойдёт.
Он открутил несколько винтов, снял крышку. Внутри открылись пружины, катушки, рычаги. Парень принялся с явным увлечением во всём этом копаться. Взгляд загорелся интересом, даже улыбка появилась. Ничего подобного за всё время работы в фельдшерском пункте я у него не наблюдал.
— Откуда ты всё это знаешь? — спросил я, наблюдая за его руками. — Как чинить телеграф. я имею в виду.
— Не только телеграфы, я вообще люблю мастерить, — ответил Максим, не отрываясь от работы. — С детства. Отец как-то купил телеграф. Только не для дела, а для статуса. У нас во флигеле стоял, отдельно от дома. Чтобы гости видели, что мы можем себе позволить, не более.
Он вытащил ещё один винт, отложил его в сторону.
— Только он всё равно им не пользовался. Только одно сообщение отправил, в самом начале, чтобы проверить как работает. А мне нравилось там ошиваться. Стоял аппарат, я в нём копался и даже пару шутливых сообщений отправил. А потом он сломался. Отец хотел выбросить — всё равно все друзья закончились, кто не знал о нашем собственном телеграфе. Но я попросил оставить. Разобрал, посмотрел, разобрался. Починил. Отец даже похвалил…
— И что дальше?
— Ничего. — Максим пожал плечами. — Похвалил и забыл. Телеграф так и стоит без дела, но я как его починил, начал чинить всё подряд. Иногда только делал хуже…
Он улыбнулся каким-то воспоминаниям. Замолчал, всматриваясь в механизм. Пальцы двигались уверенно, привычно. Даже лучше, чем он справлялся с больными.
— Ага, — сказал он вдруг. — Вот оно!
И подцепил что-то отвёрткой и вытащил. В руке у него показалась погнутая металлическая полоса. Я понятия не имел, что это такое.
— Вот из-за этого всё и встало, — сказал Максим. — Рычаг ключа погнули. Надо выпрямить, и всё заработает.
Он огляделся, зацепился глазами за каморку сторожа и кивнул в её сторону.
— Я туда. Там светлее и стол есть, надо аккуратно выпрямить. Быстро справимся, Григорий Романович.
Он уселся в комнате сторожа, а я мерил шагами станцию и раздумывал, что именно изложить в телеграмме, чтобы помощь поскорее прибыла.
И тут входная дверь отворилась. Я как раз находился рядом с комнатой и, следуя сигналу интуиции, прикрыл дверь, чтобы спрятать Максима.
На пороге стоял полицейский. Лет пятидесяти, обрюзгший, с большим брюхом, которое не скрывал даже мундир, натянутый на пуговицах. Лицо серое, отёчное, маленькие поросячьи глазки смотрели подозрительно и неприятно. Он оглядел комнату, увидел меня, нахмурился.
— Это что такое? — спросил он. — Кто вы такой и почему находитесь на телеграфной станции?
— Я лекарь, — ответил я ровно. — Пришёл отправить депешу.
— Депешу? — он подозрительно огляделся. — Телеграф не работает. И посторонним тут находиться не положено. Попрошу вас выйти, ваше благородие!
Он шагнул ко мне, и я понял, что нужно увести его отсюда, пока он не заметил Максима. Поэтому я поднял руки, показывая, что не собираюсь спорить, и двинулся к выходу.
— Хорошо, хорошо. Давайте поговорим на улице.
Он кивнул и вышел следом.
Я вышел на крыльцо первым и придержал дверь, пропуская полицейского вперёд. Тот грузно спустился по ступеням, опираясь на перила, и остановился во дворе. Солнце уже поднялось выше, припекало, и на его сером отёчном лице выступила испарина. Кажется, он сильно спешил выгнать нас прочь.
Неподалёку, у поленницы, топтался сторож. Он стоял, переминаясь с ноги на ногу, и поглядывал в нашу сторону.
Я заметил, что он поглядывает не столько на меня, сколько на дверь станции. Будто прикидывает, можно ли прошмыгнуть внутрь, пока мы тут разговариваем.
— Ну? — сказал полицейский, вытирая лоб ладонью. — Говорите, что вам нужно и уходите.
— Мне нужно отправить депешу в Петербург, — сказал я ровно. — Насчёт эпидемии в Шахтёрске.
— Эпидемии? — он прищурил маленькие поросячьи глазки. — Это вы про хворь, что ли?
— Про неё.
— Так она у вас в пункте, — он торопливо махнул рукой в сторону посёлка. — А здесь телеграф и посторонним тут находиться не положено. Уходите, будьте так любезны.
Логика шикарная, ничего не скажешь. Но он явно не собирался устраивать дебаты, а мне нужно потянуть время, чтобы Максим успел сделать всё необходимое. Надеюсь, он догадается отправить депешу.
— Я не посторонний, — продолжил я настаивать. — А лекарь, и у меня есть разрешение градоначальника.
Полицейский раздражённо усмехнулся, подтянул ремень.
— Разрешение, говорите? — повторил он. — Иннокентий Арсеньевич вам бумагу дал? С печатью?
— На словах.
— Ах, на слова-а-ах, — кивнул он. — На словах много чего можно сказать. А вы, ваше благородие, повторяю: идите-ка своей дорогой! Пока Кармашкин не узнал, что он, оказывается, разрешения раздаёт!
Похоже, полицейский отлично знает о намерениях Кармашкина не выносить сор из избы.
Я не двинулся с места. Понимал, что если уйду сейчас, то Максим не успеет закончить дело. Нужно было тянуть время.
И тут я заметил, что сторож сделал шаг в сторону двери.
— Любезнейший! — окликнул я его.
Сторож вздрогнул и обернулся.
— Вы ведь здесь за старшего? — спросил я. — Скажите…
Я обернулся к полицейскому, тот понял намёк и представился:
— Фёдор Кузьмич, — буркнул он.
— Скажите Фёдору Кузьмичу, — продолжил я, — что телеграф нужно починить. Депеша важная, государственной важности!
Сторож растерялся. Открыл рот, посмотрел на меня, потом на полицейского. Глаза у него забегали, как у мыши, которую застали в амбаре.
Фёдор Кузьмич медленно повернулся в его сторону. Глянул исподлобья, тяжело, так, что сторож сразу сжался.
— Я… я ничего не знаю, — залепетал он. — Я человек маленький, что мне велено, то и делаю. Дверь запереть — запру. Дров наносить — наношу. А больше я ничего не знаю, не моё это дело. Не моё.
— П-шёл отседова! — гаркнул Фёдор Кузьмич.
Сторож кивнул так быстро, что чуть не потерял панамку. И сразу, не оглядываясь, засеменил к поленнице, нырнул за неё и пропал с глаз.
Полицейский снова повернулся ко мне.
— Ну что, ваше благородие? Договорились или мне вас проводить?
— Послушайте, — сказал я, меняя тон на более спокойный. — Я не хочу с вами ссориться. Давайте просто поговорим.
Он раздражённо помолчал. Посмотрел на меня, на дверь станции, снова на меня.
— Фёдор Кузьмич, — улыбнулся я. — Я понимаю, у вас служба. И у меня тоже. В пункте восемьдесят три больных, фельдшер заразился, лекарств не хватает. И мне нужна помощь, Фёдор Кузьмич. Без депеши её не будет.
Он слегка растерялся, услышав про ситуацию. Но остался непреклонен.
— А м… мне-то что? — он пожал плечами. — Мне приказано не пускать посторонних. Я не пускаю.
— Кто приказал?
Он снова замолчал. И в этом молчании я отчётливо уловил, что именно Кармашкин приказал мешать депеше. Видимо, Тимофею тоже пришлось надеяться на несчастных баронов, вместо того, чтобы просто отправить несколько строк.
— Не ваше дело, — буркнул Фёдор Кузьмич. — Уходите подобру-поздорову.
Он шагнул ко мне, намереваясь то ли взять за плечо, то ли просто оттеснить. Я отступил на полшага, но не ушёл. И в этот момент дверь станции за его спиной тихо скрипнула и на крыльцо вышел Максим.