"Зарубежный детектив 2026-22". Компиляция. Книги 1-14 (СИ), стр. 439

— А если подойти к нему с изнанки?

— Мне кажется, что он невротик; ему свойственно постоянное беспокойство, и он не может обрести счастья. Он нигде не может обосноваться, пустить корни. Но масса женщин просто бегают за такими личностями, им почему-то кажется, что они смогут помочь им. И посмотрите на ее мужа. Я несколько раз встречался с ним. В полном смысле слова необработанный алмаз, не так ли?

— Вы говорите…

— Что он мне нравится. И я хотел бы внести ясность. Он упрям и настойчив, и я не хотел бы попадаться ему на пути. — В устах Бернстайна это была самая высокая оценка, нечто вроде посвящения в рыцарское достоинство. — Он — олицетворение типичных мужских качеств: в трех соснах не заблудится и такую женщину будет носить на руках.

Прежде чем ответить, Брет закусил губу и какое-то время молчал.

— Порой события разворачиваются…

— О, я знаю, что вы хотите сказать. Но я давным-давно занимаюсь подобными делами. Два таких человека… Она заходит в его апартаменты: всегда одна, без мужа… Он же у нее никогда не бывает. И стоит вам только увидеть их вместе, как становится совершенно ясно: он от нее без ума. — Бернстайн стряхнул пепел в древнюю керамическую пепельницу, по ободку которой шла надпись: «Да продлятся дни Ее Величества. Коронация 1937 года», текст которой был еще различим. Она была частью коллекции его жены, состоявшей из фарфора, выпускаемого к памятным датам. Он отодвинул ее от края стола, чтобы избежать опасности уронить и разбить, и замолчал в ожидании реакции Ранселера.

— Это неправдоподобно, — произнес Брет.

— Вы считаете, что неправдоподобно. Ладно: хозяин — барин. Но если бы вы хоть немного занимались моей работой, тогда, возможно, вы поняли, что не стоит употреблять слово «неправдоподобно», ибо, когда мальчики и девочки проводят время вместе, ничто нельзя считать неправдоподобным.

Брет улыбнулся, но его буквально замутило. В глубине души он лелеял чувство любви и обожания к Фионе Сэмсон и не мог поверить, что она может позволить себе случайную связь.

— О'кей, Сильви. Вы, как всегда, оказываетесь правы.

— Как всегда, в первый раз именно так и происходит. Может, они просто пили чай, рассматривали снимки его самолетов и говорили о смысле жизни. Но на самом деле я очень в этом сомневаюсь, Брет.

Обуреваемый гневом Брет поднялся. Еле сдерживая себя, он оглядел комнату, словно, покинув ее пределы, он сможет расстаться с фактами, существование которых отказывался признавать. Он не мог отделаться от мыслей о тех прекраснейших отношениях, которые установились между ним и Фионой за те недели и месяцы, как она начала подготовку к тому, что станет в анналах мировой разведки подвигом столетия. Фиона была отличной ученицей. Впрочем, «ученица» — не то слово, которым стоило бы охарактеризовать их отношения. Может, «протеже», хотя и оно не соответствовало истинному смыслу их тандема. Неприглядность истины заключалась в том, что скорее всего они напоминали отношения между чемпионом, готовящимся к бою, и его тренером, его администратором или спонсором.

Теперь она постоянно нуждалась в его поддержке. Напряжение начало было сказываться на ней, но этого следовало ожидать. Ему нравилось помогать ей, и, конечно, Брет не мог отрицать, что была какая-то пикантность в том, что они должны были встречаться тайно, стараясь не давать ее мужу никаких оснований для подозрений.

Ибо Брет наконец неохотно признал справедливость подхода ГД относительно того преимущества, которое даст искреннее горе и разочарование Бернарда Сэмсона, когда он узнает о бегстве своей жены.

«Как она могла?» И только бросив взгляд на Бернстайна, Брет осознал, что задал этот вопрос вслух. Повернувшись, он подошел к обеденному столу и застыл над ним, опираясь на широко расставленные руки; он должен был подумать.

Брет и Фиона — они стали в эти дни так близки, что порой он осмеливался предполагать, что она увлечена им. Когда бы она ни приходила, он преподносил ей свежие цветы, и она это ценила. Ее редкие, но удивительно обаятельные улыбки, ее на удивление изящные движения, которыми она наполняла бокалы для них обоих; порой она приносила ему забавные маленькие подарочки вроде автоматической открывалки для бутылок взамен той, что он поломал. Он получил и поздравительную открытку ко дню рождения: она пришла в ярко-зеленом конверте, и на ней была надпись: «С искренней любовью Фиона». Пренебрежение правилами секретности, сказал он ей при следующей встрече, но поставил открытку на ночной столик рядом с часами: это было первое, что он видел, просыпаясь. Брет прикрыл глаза.

Бернстайн видел, как он замялся, но ничего не сказал. Бернстайн ждал. Он не удивлялся, он вообще не был склонен удивляться по поводу тех вещей, за внимание к которым ему не платили. В течение лет он понял, насколько таинственными могут быть пути мужчин и женщин друг к другу, так что метания Брета Ранселера по комнате и его невнятное бормотание не встревожили и тем более не удивили его.

Брет ударил кулаком по ладони. Невероятно, чтобы Фиона закрутила роман с этим типом Кеннеди. Ее поведению должны быть какие-то другие объяснения. Для Брета непреложным фактом было то, что, попрощавшись с ним, Фиона Сэмсон возвращалась домой к своему мужу и детям. Это было понятно, логично и правильно. Брету нравился Бернард. Но кто такой, черт побери, Кеннеди? Неужели Фиона позволяла себе улыбаться и шутить с Кеннеди? И пусть даже думать об этом было неприятно, но неужели она даже была в постели с этим человеком?

В этот момент, стараясь успокоить себя, Брет Ранселер оказался у камина; он отвел ногу и изо всех сил врезал носком по медной решетке. Каминные принадлежности, отлетев от удара, издали звук, подобный камертону, а один из изразцов треснул.

— Спокойнее, Брет, — сказал Бернстайн голосом, в котором впервые прорезались тревожные нотки. На всякий случай он для пущей безопасности прибрал две тарелки алмазного юбилея королевы Виктории, подлинное сокровище в коллекции его жены.

Эти бесцельные поступки, казалось, позволили разрядиться гневному возбуждению Брета, ибо он перестал метаться по комнате и, умерив шаг, подошел к книжным полкам, сделав вид, что рассмативает книги, после чего выглянул из окна посмотреть на свою машину. Не так часто бывало, что Брет не мог найти слов, но сейчас он просто не мог привести мысли в порядок. «Иисусе!» — сказал он про себя, приняв решение как можно скорее отправить Фиону в Берлин, возможно даже на уик-энд.

Сев, Брет разделил несколько минут молчания с собеседником, в течение которых они слушали, как мусорщики за окном дребезжат контейнерами: таская их, они орали друг на друга, и их голоса сопровождались ровным урчанием двигателя мусоросборочной машины.

— Дай-ка закурить, Сильви.

Предложив ему сигарету, Бернстайн щелкнул зажигалкой. Он заметил, что у Брета подрагивают руки, но, похоже, взяв сигарету, он успокоился.

— Что вы думаете о постоянной работе? — спросил Брет.

— С вашими людьми?

— Я не исключаю такой возможности.

— Вплоть до того, что будете платить мне из своего кармана?

— Неужто я это сделаю? — спокойно спросил Брет.

— Вы никогда не просили у меня расписок.

— Итак, что вы скажете?

— Я не удовлетворяю английским требованиям.

— Еще как удовлетворяете.

— Истина в том, Брет, что я не стал бы доверять британцам, возьмись они контролировать меня.

— То есть как контролировать?

— Допустим, я попаду в беду. Я янки. Окажись я в тупике, они скормят меня акулам. — Он решительно растер окурок.

— Почему вы так считаете? — осведомился Брет.

— Я понимаю, что позволяю себе слишком много, Брет, но, по-моему, вы сошли с ума, доверившись им. Если им придется выбирать между вами и одним из своих, какое, по вашему мнению, они примут решение?

— Ну что ж, дайте мне знать, если передумаете, Сильви?

— Я не передумаю, Брет.

— Я и не знал, что вы настолько недолюбливаете британцев, Сильви. Почему же вы живете здесь?