"Зарубежный детектив 2026-22". Компиляция. Книги 1-14 (СИ), стр. 384

— В Берлине еще бывают и холода, — заметил я. Перед глазами у меня была синяя вода бассейна с солнечными бликами на ней и яркие тропические цветы. Я вдыхал запахи дикого шалфея, чистый воздух океана и смотрел на коршуна, медленно описывающего круги над нами. От Берлина мы были далеко.

— Ну разве я не права? — заинтересованно спросила она. — Я была там лишь дважды, и оба раза осенью. Я всегда предпочитаю отдыхать осенью. Еще тепло, и курорты не так переполнены. — Словно подчеркивая скромность простого синего шерстяного платья, она нацепила на себя драгоценности: золотую цепочку, полдюжины колец и золотые часы с циферблатом в мелких алмазах. Миссис О'Раффети все время притрагивалась к своим кольцам, крутила их, словно они доставляли ей неудобство или же чтобы убедиться в их присутствии.

Из гаража внезапно донесся звук заработавшего мотора, в нем были нотки нетерпения. Я уже привык к манере Бадди управляться с машинами и узнал его руку. «Ранглер» продолжал настойчиво завывать. Миссис О'Раффети подняла глаза к небу. Несложно было себе представить, какую ярость вызывает у нее почти все, что делает Бадди.

— Они постоянно ссорились из-за того, какое образование дать моему маленькому внуку Питеру. — Она могла не объяснять, о ком шла речь. — У Бадди были свои идеи, но моя дочь хотела вернуть его в еврейскую веру. — Он отпила глоток чая со льдом.

Я же всецело погрузился в салат из лобстеров, стоявший передо мной. Все овощные салаты, о которых мне доводилось слышать, — от «шитаки» с грибами до корней лотоса, — должны были иметь декоративное украшение из полудюжины хвостиков маленьких лобстеров в густом майонезе. На отдельном розовом блюде была горячая картошка, густо сдобренная сметаной и крошевом из ветчины. Салаты в Калифорнии делают не для того, чтобы терять вес. Я поднял глаза от своей тарелки. Миссис О'Раффети вопросительно смотрела на меня. Она подождала, пока я кивнул.

— Речь идет о женской линии наследования, — объяснила она, стараясь подцепить вилкой кусочек корнишона, который все не давался ей. — Моя мать была еврейка, Бадди тоже. Но он никак не может это усвоить.

— Вероятно, — осмелился предположить я, — ему нелегко с тещей по фамилии О'Раффети.

Она посмотрела на меня, и на ее лице появилось то же серьезное выражение, которое я заметил еще в бассейне. Глаза отливали льдистым блеском.

— Может, так и есть, — признала она. — Скорее всего. Если вы заметили, я не отличаюсь фанатизмом. Кошер мы не едим. Это просто невозможно, когда на кухне мексиканские повара.

— А где сейчас ваш внук?

— Во Флориде. На прошлой неделе Бадди сидел за ленчем с частным детективом. И я опасаюсь, что он планирует куда-то увезти ребенка.

— Похитить его?

— Бадди бывает слишком эмоционален.

— Но он же юрист.

— Даже юристам свойственны эмоции, — энергично возразила она, демонстрируя, что и ей это свойство не чуждо. Когда звуки, производимые джипом Бадди, стихли, она вернулась к теме, что значит чувствовать себя уроженкой Европы. — Я родилась в Берлине, — сообщила она мне. — И у меня там остались родственники. Может, когда-нибудь попробую разыскать их. Но порой я спрашиваю себя: кому нужна куча родственников? — Она вертела в руках пачку «Мальборо» и золотую зажигалку, словно борясь с искушением.

— Вы прибыли в Америку еще ребенком?

Она кивнула.

— И совершенно забыла язык. Несколько лет назад я стала брать уроки немецкого, но так и не смогла с ним справиться. Все эти утомительные спряжения глаголов… — Она засмеялась. — Еще вина?

— Благодарю вас.

Она вынула бутылку из ведерка.

— Его делает мой приятель, который живет неподалеку. Шабли у него просто великолепно, розовое неплохо — восхитительный цвет, но красное не дотягивает до уровня, так что я предпочитаю французские красные вина. — Она налила остатки вина мне в стакан. Все белые вина она называла шабли, как было принято в Калифорнии.

— А вы, миссис О'Раффети? — сказал я. Она ни разу не дала понять, что можно ее называть по имени, и я заметил, что даже зять обращается к ней соблюдая формальности, что говорило о том, как ей нравится быть миссис О'Раффети. Я понимал — она заплатила более чем достаточно за эту привилегию.

— Я могу себе позволить только полстакана. Вы же знаете, шабли — сильное мочегонное.

— Нет, этого я не знал.

Ее пальцы, касавшиеся мокрой поверхности бутылки, стали влажными. Прежде чем снова взять пачку сигарет, она торопливо вытерла руки о розовое полотенце.

— С вами легко разговаривать, — прищурясь, сказала она, словно этим можно было объяснить мое присутствие здесь. — Вам кто-нибудь говорил об этом? Быть хорошим слушателем — это дар свыше. Вы внимательны, но не проявляете излишнего любопытства, думаю, секрет именно в этом.

— Возможно, так оно и есть, — сказал я.

— Вы не можете себе представить, как был рад Брет, узнав, что вы на самом деле приедете.

— Я предвкушаю встречу с ним.

— Сейчас он как раз у психотерапевта. Стоит пропустить только одну встречу — и откатываешься на неделю: так говорит врач, и он прав. Я-то знаю. Всю жизнь сама страдала от выпадения межпозвоночных дисков. — Она притронулась к спине, как бы припоминая мучившие ее боли.

Стоило мне покончить с салатом из лобстеров, как, словно по мановению волшебной палочки, рядом возник слуга, который тут же сменил посуду: передо мной появилась чистая тарелка, а на тарелке миссис О'Раффети по-прежнему лежали овощи.

— Вы не против, если я закурю, мистер Сэмсон?

Слуга-мексиканец — мускулистый мужчина средних лет с бесстрастным индейским лицом, туго обтянутым кожей, — застыл, ожидая ее указаний. В нем чувствовалось не только внутреннее достоинство, но и намек на сдерживаемую мощь, как у пса, который только и ждет команды, чтобы прыгнуть.

Я подумал, что стоило бы предложить миссис О'Раффети называть меня Бернард, но она была из тех женщин, которые могли и отклонить такое предложение.

— Вы у себя дома, — ответил я.

— И со своими легкими. О чем мне все время напоминает Бадди. — Она издала короткий горловой смешок и вытянула сигарету из пачки на столе. Слуга, наклонившись, поднес огонек зажигалки. — Что вы теперь предпочитате, мистер Сэмсон? Свежую клубнику? Малину? Черничный пирог домашней выпечки? Что у нас еще есть, Луис? — Было что-то обескураживающее в том изобилии ягод, которое калифорнийское меню могло предложить в это время года.

Когда мы сошлись на черничном пироге с мороженым и безмолвный Луис удалился, чтобы доставить заказ, миссис О'Раффети сказала:

— Вы увидите, как он изменился. Я хочу сказать, что Брет теперь не таков, каким был раньше. — Она уставилась на тлеющий кончик сигареты. — Он, конечно, захочет убедить вас, что продолжает быть таким же несгибаемым. Насколько я знаю, это свойственно мужчинам. Но только не поддерживайте его стремление делать глупости, хорошо?

— Какого рода глупости он собирается делать?

— Врачи пока держат его под действием лекарств. — Она поднесла руку к голове. — И он должен днем прилечь отдохнуть. Он болен.

— Хирурги в Берлине не предполагали, что он сможет выжить, — сказал я. — Ему крупно повезло, что вы взялись его выхаживать, миссис О'Раффети.

— Что еще мне оставалось делать? Счет из больницы рос, а у Брета была только его паршивая британская страховка, которая не покрывала даже стоимости палаты. — Она затянулась сигаретой. — Я послала Бадди, чтобы он выбил из них побольше денег, но вы же знаете, что представляют собой страховые компании.

— Вы стали для него доброй самаритянкой, — сказал я.

— Кому еще было позаботиться о нем? У нас очень сложные родственные отношения. Точнее, я ему вообще не родственница. Мой дедушка женился на овдовевшей матери Брета. Она сменила фамилию ребенка на Ранселер. Настоящая фамилия Брета — Турнер.

— Он же был женат, — напомнил я.

— И вы знали его жену? — Она стряхнула пепел в пепельницу.

— Нет.

— Я пыталась связаться с ней. Написала, сообщив, что Брет на краю могилы. Никакого ответа. Она не прислала даже открытку с добрыми пожеланиями. — Набрав в грудь дыма, миссис О'Раффети выдохнула его с видом, говорившим о крайнем неодобрении супруги Брета. На мгновение она напомнила мне Синди Мэттью. Обе они были женщинами, которые четко знали, чего хотят.