Скотина III (СИ), стр. 4

— Спасибо. Значит есть несколько уровней знания, доступных определенным кругам. Система защищает себя от утечек. Разрешите проверить?

— Чего еще проверять?

Я поднял руку к уху.

— Цыпа, у тебя харита тройка?

— Ну тройка, я не дворянин, но все детство пахал, пахал.

— Про свои труды потом расскажешь. Кто такой Евген Мрачный Скиталец слышал?

— Кто же эти сказки не слышал? После бабулиных историй брат в постель мочился, а я без света до сих пор не сплю.

— Стоп. Семейные трагедии тоже пока отставим. А ты в курсе, что последователей этого Скитальца инквизорий охраняет, на них охота ведется, Храм нерадивого их отлавливает и…

Договорить не успел, прервалась связь. Ухо припекло как от горячего утюга. Через секунду дошла адская боль в ладони, в нос ударил запах паленого. Не заметил, как оказался на полу, прижав ухо к холодным камням, и одновременно дуя на руку.

— Поздравляю, молодой человек. Вы только что ощутили наказание милости за передачу информации непосвященным. Легкое наказание, информация несущественная. Кстати, про Храм нерадивого я тебе ничего не говорил.

— Сам догадался, не сложно, — процедил я шипя, — Стыдно, Федор Филимонович, обманывать младших.

— И в чем я тебя обманул? — удивился ректор.

— Вы же меня в этот храм отправляете, так? И знаете, что я Митрофана с собой возьму. А он последователь этого самого пути Темного.

Бесцветные глаза забегали, но ректор живо взял себя в руки.

— Ладно, прости, в Храм ему и правда нельзя, но и в столице оставаться опасно. Единственный вариант — на учет встать, тогда инквизорий охрану выделит. Догадался и молодец, не обманывал я, так только умолчал немного.

Интересно, о чем еще умолчал?

— Рассказывайте больше, теперь с вас, Федор Филимонович, должок.

Ректор закряхтел, заколыхал подбородками.

— У всех, даже сильнейших — одна судьба. Прийти в мир, совершить предначертанное, а потом разочароваться и озлобиться на весь мир. Своей смертью умер только один из них. Да и то — весьма условно. Костяной Безобразник за одни сутки состарился и умер, рассыпавшись прахом. Проклятье Максимилиана Печатника. Самого Печатника успокоила Тифозная Мари, просто отправив поздравление с юбилеем. Как она это делала — до сих пор никто не понял, но действовало безотказно.

— А от Мари как избавились?

— Мари была слишком непредсказуема и опасна, поэтому, когда пришел ее срок, ее успокоили весьма нестандартным способом. Вместе с континентом. Был такой континент — Австралия. Теперь там котлован, по сравнению с которым Марианская впадина — детская лужа.

— Весело у вас птоманты развлекаются.

— А у вас разве не так? — выпулил ректор и хитро прищурился.

— Везде так. Федор Филимонович, конечно, это все безумно интересно, но что с моим отцом? Его прокляли?

— Сначала я тоже так думал, — нахмурился ректор, — Но полистал свои записи. Птомант может заставить забыть несколько последних часов. Так часто развлекаются студенты на третьем курсе. Более сильный — больше, до суток. Есть свидетельства, что некоторые забывали недели жизни. Держится такое проклятие несколько дней или до посещения храма.

— И все, и все варианты?

Жестом фокусника из кармана ректоры выпрыгнул небольшой флакон.

— Ладно, есть еще эликсир, который заставит забыть последние сутки. Если бы мы не пришли к соглашению, ну ты сам понимаешь. Раз уж мы начистоту говорим.

Я поднял ладони.

— Никаких претензий, Федор Филимонович, ценю разумную предосторожность.

— То, что ты рассказал — это совсем другое, гораздо серьезней.

— Значит не проклятие, да?

— Я встречал описание ритуала второго шанса. Человек начинает жить назад. Воспоминания уходят во время сна, все, как ты и сказал. Но вместе с памятью меняется и тело, оно тоже должно молодеть. Примерно за месяц человек превращается в младенца и начинает жить заново. Воспоминания не вернутся, этот процесс необратим.

— Сомнительный шаг, это же новая личность получится. На второй шанс не похоже.

— Не для того это второй шанс, про кого ты подумал. Твой отец глава рода? Здоровье у него как?

— Это важно? Подковы ломает. С тремя женами в свои шестьдесят пять справляется вроде неплохо.

— То-то. Орел хоть куда. У него развитая милость, дар Вечного ученика есть. Кто бы не сотворил это с твоим отцом — намерения у него не совсем, так сказать, добрые. Неплохо оказаться в теле ребенка с хорошими задатками, с милостью, распухшей от умений и уникальным даром главы рода.

— А зачем так сложно? Про похищения с обменом я-то слышал, даже видел. Не слишком близко, но все же.

— Во взрослом новая личность вообще не прижиться может. А младенец и есть младенец. Ты говорил, что он сбежал?

— Есть такая мысль, сбежал. Рассказать ничего не может. Нападение на фамильную усадьбу было, но он раньше на пару дней пропал. Подозревал Собакиных, но им тоже досталось.

— Если сбежал, значит искать будут. Ритуал сложный, затратный, так просто не отступятся.

— Сбежал или отпустили? Это просто мысли вслух. Продолжайте, Федор Филимонович.

— Основа любого ритуала — это жертва. В подробности вдаваться не буду, но для второго шанса нужно обескровить двенадцать младенцев, не осененных милостью.

— Понятно, не надо подробностей. Только я не заметил, чтобы он молодеть начал. Таже морда, борода, бакенбарды только вроде не такие седые.

— Значит не завершен ритуал, не все жертвы принесены. В процессе, так сказать. Впереди еще захват тела планируется, не сомневайся. И подавление души.

— Остановить это можно?

— Прервать ритуал, так это алтарь найти надо. Затейнику шею свернуть. Но к птоманту четвертой ступени просто так не подобраться. Может только вселиться помешать. Если сбежал, значит его ищут, ресурсы то немалые потрачены. Ты его надежно укрыл? Только место не вздумай назвать, мне лишние проблемы ни к чему.

— Ладно понятно, думать буду. Погодите секунду.

— Уважаемый Яков Петрович. Как там родитель мой поживает? Не надоел ли вам гость?

Послышался голос сварливый и недовольный, будто отвлекли от чего-то важного.

— Борис, а. Все хорошо, да. Сидим, с Антоном чай пьем.

— Яков Петрович, я хорошо понимаю, что с моим родителем вас связывают воспоминания не совсем позитивные. Уверен, что он провел у вас пару незабываемых дней. Как у него дела?

— Молодеет, все ему как с гуся вода, — закричала ладонь, — Это и не тот уже Скотинин вовсе, а пацан лет пятнадцати. Понимаешь? Молодеет, все ему хоть бы хны. Я ему… а он прямо на глазах.

— Яков Петрович, ничего не имею против утоления праведной мести и чесания самолюбия, обида то затяжная. Но в разумных пределах. Вы же человек не мелочный. Признавайтесь, кости у него хоть целы? Конечности все на месте?

Ладонь засопела, как паровоз, встретивший паровозиху.

— Что я изверг какой. Признаюсь ладно, в клетке его держал и плетьми порол, все одно утром не вспомнит. Ну не только плетьми, и железом каленым. Но аккуратно. Еще зубов вырвал маленько и ногтей и яичко одно. Сначала на душе прямо так хорошо становилось. Как вспомню учебу свою. А чего ты хотел? У меня жены теперь нет, ни одной. А без жены любой оскотинится…. Прости. Стой, да как ко мне в душу залез? Чего я перед тобой изливаюсь, ты же пацан такой же.

— Яков Петрович, мы же деловые люди. У нас на первом месте не развлечения, а дело. Всегда дело. Я в людях не ошибаюсь.

— Ладно, не тот это уже Скотинин. Никакого интереса нет над пацаном издеваться. Он же моложе сына моего, который… хм. У меня и детей теперь нет, понимаешь? Один я на белом свете, как перст…

— Все понимаю, заберу я его тогда завтра. А чтобы вам не так одиноко было — хотите я еще кого-нибудь из ваших старых друзей найду? Вспоминайте, кто еще во время учебы вам жизни не давал?

Голос моментально насторожился.

— Что вот так прямо и найдешь? Что, кого угодно? Даже Соплежуя?

…

— Простите, Федор Филимонович, еще один звонок сделаю.