Ведьмы графства Эссекс, стр. 28

Он рассказывает все это, а сам вздрагивает от каждого лесного шороха; у него затравленный вид, он ищет мой взгляд сквозь дрожащее пламя свечи. Закончив рассказ, он делает глубокий вдох, протяжный выдох и принимает решительный вид, как будто готовится выдержать удар. Но я смеюсь. И не могу остановиться. Я смеюсь громко, от души и со всей силы топаю, вгоняя башмак в грязную землю. Конечно. Вот что я должна была сделать. Вот как мне надо было защититься. Умная Джудит почуяла, откуда ветер дует. Интересно – я могу сделать то же самое или уже слишком поздно? Явиться к Хопкинсу и сдаться на его милость, этакой дурочкой, попавшей в когти Дьявола? Господин Идс в замешательстве смотрит на меня.

– Не переживайте, – напрасно пытается успокоить он меня, – Джудит… она в порядке.

– О, еще бы.

Его нижняя губа дрожит. Я понимаю, что у него было представление, как все должно произойти. Он надеялся, что я сочту его героем за то, что он порвал с Хопкинсом. Он надеялся, что я буду благодарна ему за то, что он пришел предупредить меня. А я не выказываю ничего такого, и он остался один посреди бесплодного сада своих ожиданий.

– Ребекка… – безнадежно бормочет он.

– Она притворяется, вы это понимаете? Она притворяется, чтобы спасти себя и подставить мать.

– Я… – господин Идс щурит глаза и приглаживает кончик влажных усов. – У меня была такая мысль. Но я не хотел ставить под сомнение слова вашей подруги.

Я издаю еще один нервный смешок.

– О, я прекрасно знаю, что она – лгунья. И актриса. Я просто чувствую себя дурой, что сама не додумалась до этого.

Я принимаюсь ходить по поляне взад и вперед, прижав руку ко лбу. Свеча шипит у моего опущенного лица.

– Может быть, – рискует Идс, – может быть, вам лучше уехать. По крайней мере на время. Пока не утихнет их пыл. Есть торговцы, они отправляются в Колчестер, вы могли бы…

– Колчестер? – перебиваю я. – Я не думаю, что десять с небольшим миль остановят господина Хопкинса. В конце концов, он расправил ангельские крылья за спиной. Когда они придут?

Идс объясняет, что завтра утром они явятся с ордером, полученным от лорда-наместника, к матушке Кларк. Они задержат ее и обыщут ее домик на Уормвудском холме.

Я беру себя в руки. Останавливаюсь.

– Почему вы мне помогаете? – спрашиваю я его. Хотя, мне кажется, я достаточно хорошо понимаю теперь, зачем он здесь, я принимаю решение, что не позволю ему и дальше молчать по этому поводу. Пусть скажет это вслух.

Он облизывает губы.

– Потому что, если и есть какие-то соглашения с темными силами, я уверен, вы не замешаны в них. Или – втянуты против вашей воли, случайно, возможно, вашей матерью, – пылко говорит он. А затем подходит ко мне и берет меня за руку, наши лица оказываются совсем рядом, и тут дождь заливает свечу, она гаснет, и его глаза теряются в тени, которую под светом луны отбрасывают поля его шляпы.

– Я благочестивый человек, Ребекка, – говорит он осипшим голосом, продолжая крепко сжимать мою руку.

Не замешана, так он считает, в каких-либо соглашениях с темными силами. Я не могу сдержаться и снова смеюсь. Злым смехом, как в бреду. Он обнимает меня за талию, и я чувствую, как мои ноги перестают держать меня. И тогда, внезапно, на меня накатывает гнев, я чувствую себя зверем, загнанным в угол, и думаю: «Как он посмел, как он посмел».

– Я? – слышу я свой вопрос. – Не замешана, говорите? Но я так не чувствую, сэр. Я читаю катехизис и пою псалмы, и я ничего не чувствую, никакой благодати. Будто у меня камень вместо сердца. Вдруг на самом деле это и есть Дьявол? Не ваш лев, не француз в цилиндре – а эта бесчувственность. Так что вы чувствуете, Джон? Вы, как благочестивый человек?

Я дрожу в его руках и близка к тому, чтобы разрыдаться, но в этот момент он решает поцеловать меня, у него мокрая и холодная борода, но мою кожу словно обдает жаром, и, когда мы отрываемся друг от друга, мы оба дрожим. Я не могу его видеть, но я его чувствую: биение его сердца передается через дублет, сквозь гладкую холодную стеклянную стену дождя и проникает через мою тонкую ночную рубашку.

Свечной огарок выскальзывает из моей ладони, когда я протягиваю руку к полоске кожи на его шее – теплой и трепетной, пахнущей душистым мылом, – туда, где я чувствую биение пульса. Как странно ощущать всем телом подобную близость другого настоящего живого организма, гул его крови. Я сглатываю. Говорю ему, что мне хочется, чтобы кто-то рассказал мне, каково это – чувствовать, что мне необходимо почувствовать, что чувствуют возлюбленные, возлюбленные Господом.

И, конечно, затем мы падаем на лесной ковер. Паттен соскальзывает с ноги, когда господин Идс двигается сверху, неуклюже расстегивая ремень, костяшки пальцев ударяются о землю возле моих бедер, и вот – вот оно внутри, любопытное ощущение, поначалу жгучее, но в некоторой степени достаточно приятное; своего рода сладчайшая боль. Я закрываю глаза, чтобы как можно лучше запомнить это ощущение. Жар в глубине живота, все-вы-собранные вместе и перевязанные алым бантом. Он двигается вперед-назад, дыша мне в шею.

«Меня лишают невинности, – думаю я, чтобы осознать реальность. – Я больше не девственница. Я грешу. Я грешу, весьма решительно. Я прелюбодействую с господином Джоном Идсом, клерком». Деревья над нами сомкнули кроны, и я понимаю, что любуюсь получившимся изящным узором. Холодная грязь просачивается между пальцами ног. Толчок, еще толчок. Интересно, делал ли он это раньше. Я хочу спросить у него, делал ли он это раньше, в другом лесу, под покровом другой ненастной ночи? Ранит ли меня ответ «да»? Вероятно. Нужно ли практиковаться совершать такие движения? Являются ли они свидетельством опыта? Я не могу ответить. Как и где мужчины вообще учатся этим вещам? Или это врожденное знание? Я изо всех сил стараюсь вернуться в настоящий момент, чтобы насладиться мощью и весом мужчины; он подталкивает меня к границам моего страха, он наполняет меня. Я хочу свободно отдаться восхитительности греха. В конце концов, грешить беззаботно – единственная привилегия проклятых. В голове возникает образ младенца, падающего в колодец, – на дне колодца он просто растворяется, как комок сахара, – и образ стройного тела, раскачивающегося на пышной ели в Новой Англии. Я не права. Вы сами видите, что я не права. Дьявол склонился надо мной. Я рождена, чтобы идти этим путем, это передается по наследству, получите свое удовольствие, сэр, и сотрите меня в ничто. Стоп.

Я пытаюсь занять свой ум мыслями о господине Джоне Идсе, и только о господине Идсе: вот Джон Идс смеется, свежий речной ветер развевает пряди его волос, Джон Идс, счастливый и добрососедский, встав на колени, помогает госпоже Райт с огородом. Розовая шея Джона Идса, сгоревшая на солнце. Джон Идс в своем кресле, купающийся в мягком лунном свете, читающий «Путь простого человека в Рай». Но это не помогает. Он стонет и дергается резкими толчками – один раз, второй, и еще, а затем, я полагаю, изнемогает, отодвигается и замирает. Я замечаю, что мои груди обнажены – его жесткая влажная щека пристроилась между ними. Впервые за все время я ощущаю грязь, прилипшую к задней поверхности бедер, мокрую ночную рубашку под нами. Я пытаюсь очистить разум от всего, кроме непосредственных ощущений его присутствия, но вместо этого чувствую, как холодная капля дождя пробирается по изгибу шеи ко впадинке у ее основания. Это бесполезно. Протянув руку, я дотрагиваюсь сквозь влажные волосы до кончика его уха.

– Джон, – говорю я, хотя совершенно не понимаю зачем, – я люблю тебя.

Он отшатывается от моего прикосновения, будто человек, только что очнувшийся от кошмара. Я не вижу его лица в темноте – только очертания неподвижной фигуры и облачко пара от его дыхания. Я смотрю на невидимого его, а он – на невидимую меня. Затем что-то шумит в кронах, и он поспешно вскакивает на ноги, рука снова на ремне. Не говоря ни слова, он накидывает плащ на плечи и устремляется в сторону города, с такой поспешностью, что забывает шляпу. Я поворачиваю голову взглянуть на нее, лунный отблеск обозначает тулью. Я верчу шляпу в руках. Подношу к лицу и вдыхаю запах его волос, смешанный с запахом потертой кожи. На мгновение я, чтобы просто проверить, прижимаю ее к сердцу – затем думаю «нет» и швыряю ее в темноту. И вот я лежу в грязи одна, раскинув руки, необъяснимо умиротворенная; облака редеют, и показывается луна, будто серебряное блюдо на небесном куполе. Небеса безмятежны, усеяны мерцающими звездами – как мне хотелось бы. Мне кажется, что я почти готова опуститься в грязь и почувствовать, как она смыкается над моим лицом – нежной удушливой тьмой. Что сделано, то сделано. И у меня нет энергии, чтобы придать произошедшему какое-то значение. Я встаю и сдираю порванные чулки с ног, покрытых гусиной кожей, и с удивлением понимаю, что плачу – горячая слеза капает на мое голое колено. Стоп. Я обнимаю дерево.