Ведьмы графства Эссекс, стр. 26

Пастор рассказывает, что на повороте, где возвышается старый дуб, на другой стороне дороги он увидел собаку. Большую собаку, похожую на дирхаунда, с черной шерстью. Собака бежала навстречу, совершенно не обращая внимания на пастора и его лошадь.

– Как если бы у нее были неотложные дела в Колчестере, – нервно хихикает Лонг, облизывая губы.

Он рассказывает, что тогда его охватило какое-то необычное чувство. Кожу на затылке начало покалывать. Видя, что никто не едет следом за гончей, пастор натянул поводья и собрался окликнуть ее, как обнаружил, что эта огромная собака остановилась на повороте и смотрит на него через мохнатое плечо. И еще он увидел, что ее глаза совершенно не похожи на собачьи и вообще на глаза какого-либо животного. Он говорит, что ему показалось, что эти глаза одновременно полыхают огнем и источают черноту, а длинная морда похожа на старую тряпку. Его лошадь – спокойная и мирная кобыла – рванула с места. Пастора выбросило из седла примерно в полумиле от того злополучного поворота.

Должно быть, на некоторое время он потерял сознание, и он уверен, что эта адская гончая прибежала бы и выпустила бы ему кишки, если бы сила Господа не превосходила дьявольскую. Но его лошадь все же занемогла и издохла, не прошло и месяца.

Роберт Тейлор, что торгует продуктами. Он рассказывает им свою историю в комнате над лавкой на Маркет-стрит, где приятная луковая кислинка маскирует запах нечистот, стекающих снаружи вдоль дороги по глубоким колеям. Тэйлор – крепкий мужчина, с загрубевшей от непогоды кожей, и воображение рисует, что он ведет рассказ с некоторой долей скептицизма, приподняв одну густую бровь. Его рассказ касается Лиз Годвин – новое имя, но не такое уж неожиданное. Тейлор рассказывает, что пару недель назад к нему в магазин зашла Годвин и спросила, может ли он дать ей в долг полфунта сливочного масла. Тейлор отказал ей, заявив, что не имеет привычки что-либо давать в долг беднякам Мэннингтри.

– Тогда она ушла, – говорит он, покусывая губу, – бурча и бормоча что-то непонятное.

Но вскоре она вернулась с деньгами, и он отрезал ей масло и больше об этом не думал. Тем же вечером, когда он преклонил колени у кровати, чтобы помолиться, его встревожил какой-то шум из лавки внизу.

– Странный грохот… – он хмурится и для убедительности хлопает мозолистой ладонью по столу; чернильница господина Идса жалобно дребезжит. – Стены тряслись.

Он взял фонарь и пошел, как был, в ночной рубашке, на шум – оказалось, он исходит из конюшни – и обнаружил свою старую ослицу в исключительно возбужденном состоянии. Она осатанело билась и бросалась на стены своего загона, снова и снова, с такой силой, что шкура окрасилась кровью. Ее невозможно было успокоить, Тейлор не понимал, что могло ее напугать. Тогда он позвал кузнеца, а потом второго, и оба они сказали, что ничего нельзя поделать, остается только стреножить ее и надеяться, что буйство пройдет. Так они и сделали. Но всю ночь она выла и закатывала отчаянные глаза, как будто ее атаковал невидимый рой или будто раскаленные искры прожигали насквозь ее седеющую шкуру. Тейлор говорит, что никогда не видел ничего подобного, по крайней мере у ослов.

– Разве что… – он сглатывает, его глаза увлажняются.

– Разве что, хотите вы сказать, – подхватывает деликатно Хопкинс, – у господина Бриггса. Господь, упокой его душу.

Тейлор медленно кивает. В его глазах блестят слезы.

– За свои годы я слышал много проповедей, джентльмены, – он вздыхает. – Кучу священников с их разговорами о грешниках, вечно горящих в аду. Но я никогда – я никогда не понимал… – он шмыгает носом, вытирает его рукавом, прочищает горло. – Она была хорошей старушкой.

Пастор потерял лошадь, а лавочник ослицу, но йомен Ричард Эдвардс не собирается уступать ни в чем, претендует на настоящую бойню. Поглаживая тонкие усики, он рассказывает, как однажды, в солнечный воскресный день, он погнал свое стадо пастись на Уормвудский холм, неподалеку от лачуги старой матушки Кларк. Вдруг белая телка будто охромела – оступилась и упала, глаза ее закатились, и она тут же окочурилась. В следующую среду, в том же самом месте, в тот же самый час, черная также встретила свой конец. И еще одна, и еще – как будто каждую поражала невидимая молния. Он вскрыл этих коров – заставил работников проверить каждый дюйм еще дымящихся внутренностей, – но ни язвы, ни следов яда, которые могли бы стать причиной столь внезапной кончины, обнаружить не удалось. Он так и не смог объяснить эту загадочную – и дорогостоящую – напасть, по крайней мере до сего момента. Он благочестивый и праведный человек, отец четырех здоровых сыновей. Бог щедро осыпал его всяческими милостями. Так с чего бы ему теперь отворачиваться и насылать проклятия? Он чувствует, что кто-то вмешивается в его дела, и, как человека с определенным положением в обществе, его крайне беспокоит чувство, что кто-то вмешивается в его дела.

Господин Идс, возможно, сомневается в том, что показания Ричарда Эдвардса следует принимать во внимание.

– Его послушать, – шепчет он на ухо Стерну, – так можно подумать, что старая матушка Кларк караулит у окна с мушкетом.

Для большинства жителей Мэннингтри потеря здорового бычка или дойной коровы – огромная беда. Потеря ребенка, особенно девочки, – меньшее несчастье. Конечно, будут плакать, будут и поститься. Но об этом не скажут открыто, потому что такое случается постоянно и потому что так угодно Господу. В целом городе вряд ли найдется дом, в котором не было бы маленькой неосвященной могилки, приютившейся под ежевичным кустом, имени или пары-тройки имен, накорябанных на внутренней стороне обложки семейного молитвенника. Но наше время отличается тем, что в Мэннингтри практически не рождается здоровых младенцев, и совсем мало детей доживает до отлучения от груди. Полагаю, Хопкинс, Стерн и Идс навещают повитух и кормилиц, выслушивая истории о загадочных лихорадках и скрюченных ручках и ножках. Как будто Ангел Смерти незваным гостем прошелся по городу ночью, как в далекие времена в Египте. Или про существо, родившееся с тремя болтающимися мертвыми ногами на каждом бедре. Один большеглазый мальчуган просто умер в своей колыбели. Малыш, споткнувшись у ручья, упал и утонул. Нет сомнений, они насмотрелись на рыдающих женщин. Интересно, они считали такое поведение неподобающим? Интересно, предлагал ли им Хопкинс, всегда такой уравновешенный и любезный, помолиться вместе – может, он взял их руки в свои, опустился на колени и прочитал «пустите детей и не препятствуйте им приходить ко мне, ибо таковых есть Царство небесное», или «в доме Отца Моего обителей много. А если бы не так, Я сказал бы вам: „Я иду приготовить место вам“»?

А после молитвы не спрашивал ли он у подавленной женщины, где умер ее малыш, и знает ли она, кто живет поблизости, и кто нянчился с малышом, и кто его гладил и называл прелестным ребенком, трепал за щечку? И какие ответы он получил – Уэст, Мун, Годвин, Кларк, Лич?

15. Прелюбодеяние

Я одна дома, когда раздается стук в дверь. Этот стук означает «пришли проблемы», потому что уже почти полночь, а если бы это мать вернулась домой из кабака, она бы не стала тихонько стучать, а просто проорала бы в окно, чтобы я открыла дверь, да поскорее. Поэтому я беру железную кочергу и чуть приоткрываю дверь. Там, у порога, стоит запыхавшийся господин Джон Идс, его воротник высоко поднят, закрывая лицо, а на полях шляпы блестят капли дождя. Его взгляд перемещается с моей головы – я краснею, вспоминая, что она непокрыта, – на кочергу в моей руке.

– Я пришел один, – выдыхает он. – Не бойтесь, мисс Уэст.

«Да, – думаю я, – но зачем вы пришли?» Мы не виделись около двух недель. На самом деле я держалась подальше, потому что где Идс, там и Хопкинс. Я открываю дверь немного шире и выглядываю наружу.

Влажный воздух на редкость прозрачен – луна выглядывает у тучи из-за плеча. В одном направлении – устье реки и далекие крыши спящего города, из-за дождика создается впечатление, будто они покрыты бархатом. В другом – открытая местность, широкие, влажные, еще не засеянные поля, где нетопыри устраивают свои ночные игры. Все верно, он пришел один. Я снова перевожу взгляд на него. Надо сказать, я достаточно осмотрительна; я и прежде задавалась вопросом: мое влечение к господину Идсу – моя неумолимая вера в его неотразимую красоту – это все настоящее или всего лишь результат крайне скудного опыта, и мое праздное воображение тянется за самым доступным яблоком и натирает его до блеска. Но вот он стоит здесь – рука на ремне, грудь вздымается, пока он пытается перевести дыхание, голубые глаза устремлены на меня, – и я чувствую, что мое священное почитание Идса полностью оправданно. И еще я чувствую слабое покручивающее ощущение между ног. Я еще ничего не сказала. Что делать? Что я делаю? Поспешно я хватаю чепец и шаль с лавки и устраиваюсь под ними как можно лучше.