Ведьмы графства Эссекс, стр. 25

Еще довольно долго мы сидим в обнимку у кровати, прислушиваясь к треску огня. Я думаю, она ошибается, – но за это я ее и люблю.

14. Ордер, показания

На следующее утро Стерн поручает слуге седлать лучшую лошадь – прекрасную гнедую кобылу по кличке Кассандра – и отправляется верхом в Брэдфилд-холл.

Я никогда не видела Брэдфилд-холла, но слышала, что баронет держит белых павлинов, а в доме не меньше шести дымоходов.

Сыплется мелкий снежок с дождем, снег тает на лету, и к моменту прибытия Стерн уже промок до костей. Кассандра скачет по широкой дубовой аллее к обширным конюшням баронета. Лошадь расседлывают, а всадника лакей в ливрее ведет в кабинет сэра Харботтла Гримстона, 2-го баронета, лорда-наместника Эссекса. Стерну говорят ждать. Его сапоги влажно скрипят по полированному мрамору. Он садится, потом снова встает, затем снимает шляпу. Пусть он второй из богатейших людей в Мэннингтри, но в глазах такой высокой особы, как баронет, с его шестью дымоходами и бесчисленными павлинами, он остается простой деревенщиной.

В ожидании, когда его примут, он рассматривает пыльный гобелен, висящий на двери: по серебристой траве пробирается лиса, преследуемая егерями в старинных рейтузах и дублетах, а в синее бархатное небо взметнулась стая обеспокоенных уток с золотистыми крыльями. Мне нравится представлять, что как раз в тот момент, когда дверь распахивается и его приглашают внутрь, господин Стерн обнаруживает, что ему отчаянно хочется отлить, и всю аудиенцию он сидит в кресле, обитом дамасским шелком, перед внушительным столом из красного дерева, и нервно раскачивается туда-сюда. Но никто не расскажет об этом, ввиду отсутствия свидетелей. Стерн покидает кабинет с ордером на арест Элизабет Кларк, приказом обыскать всю собственность попрошайки и инструкциями добиться, по возможности, признания в том, что она наслала порчу (в присутствии не менее двух уважаемых свидетелей, как предписывает Второзаконие).

Я провожу этот день на коленях, соскребая засохшее куриное дерьмо с поверхностей в домике матушки Кларк, – готовлю его к ее возвращению.

Я одна. Здесь есть вещи, к которым не хочется прикасаться: например, сморщенный, воняющий кислятиной предмет, похожий на сливу, утыканную гвоздями, – у нее под подушкой, или жирные флакончики с мутной жидкостью.

К середине дня мокрый снег прекратился, и вместо низких серых туч появилось солнце в дымке. По дороге домой господин Стерн должен был проехать по верхнему краю деревенского пастбища, откуда открывается вид на мокрые тростниковые крыши Мэннингтри, за которыми так красиво сверкают отмели. Вдалеке видны бесчисленные огни верфей в Феликстоу и сгрудившиеся вокруг задымленной гавани мачты кораблей.

Тающий снег капает с водостоков и отливов по всей Саут-стрит. Кажется, весна энергично сметает зиму прочь, земля наливается соками.

Позвольте предположить. Стерн доволен собой, доволен результатом прошедшей аудиенции с баронетом. Он знает, что впереди напряженная неделя, предстоит много работы. Найти свидетелей, собрать и оформить показания.

Когда Кассандра скачет мимо «Красного льва», Стерн великодушно улыбается собравшемуся под навесом простому люду – народ курит трубки и пьет пиво, – слуге мясника, соскребающему красноватую жижу с крыльца хозяйской лавки, нежно-юной Пруденс Харт, спешащей вниз по холму с корзиной печений и ребеночком в животе. Их невинность умиляет его. Они не слышат, как бесы скребутся за штукатуркой, не видят проклятий, вспоровших эфир над их головами. Но господин Стерн из Мэннингтри слышит и видит.

Джон и Мэтью, Иоанн и Матфей. Полагаю, они мнят себя апостолами – в доспехах Бога, с высоко поднятыми огненными мечами.

По улицам курсирует небольшая компания мужчин, они чувствуют свое предназначение – предназначение, известное всему городу. Они – инквизиторы. Впереди – Хопкинс, высокий и библейски-черный, его шпоры клацают по мокрым булыжникам. За ним – дородный господин Стерн, в подбитом тонким мехом плаще для верховой езды и улыбкой на тысячу фунтов. В нескольких шагах позади них идет мой милый Джон Идс, шляпа низко надвинута на глаза, под мышкой потрепанная кожаная папка с бумагами. Они знают несколько домов, которые им стоит навестить. Определенных лиц они вызывают через мальчишку Райтов, который за блестящий пенни готов хоть пешком до горы Синай и обратно. А еще, прослышав о праведном начинании этих джентльменов, некоторые добровольцы сами приходят на допрос – скромные и благочестивые или наглые и злопамятные – Хопкинсу это без разницы. Все сходятся в одном – довольно давно происходит что-то неладное. Все судачат, что несчастья, преследующие город, слишком суровы. Дети рождаются чахлыми, пироги не поднимаются, кошки орут в переулках ночь напролет, и масло не взбивается. Мир замерз и гниет изнутри.

Они начинают называть Хопкинса «Разоблачитель ведьм». Оборванная детвора на спор бегает за ним или степенно шлепает по грязи, подражая его решительной манере, распевая про старую Матушку-Гусыню верхом на ее прекрасном гусе. Некоторые говорят, что у него всегда с собой книга, в которой записаны имена всех слуг Сатаны, со всего мира, и что такая книга должна быть очень большой или же почерк мелкий и убористый. Это, конечно, неправда. Все наши имена он держит в голове, ему не требуются банальные заметки.

Говорят, господин Идс – настоящий профессионал: он все методично записывает. В Торне, или за скудным кухонным столом, или даже на верстаке у плотника он раскладывает папку, зажигает огарок свечи, чинит перо и удобно располагает чернильницу и горшочек с порошком. Интересно, приглушает ли этот ритуал его тревогу?

Интересно, он что-нибудь чувствует? Твердой рукой он датирует и озаглавливает лист – отдельный для каждого визита: 1 марта. 1644, 2 марта. 1644, 3 марта. 1644. Свидетельство _________. В то время как методы Хопкинса явно непоследовательны и последовательно мистифицируемы. Конечно, порой ему вовсе не требуется использовать никакой метод; некоторые и так знают, что они должны сказать, какие имена упомянуть и какие убедительные детали предоставить. Других же нужно уговаривать, умасливать, как детишек перед обеденной молитвой, – чтобы они открыли свой рот и черную ленту аккуратно размотали с их языков. Столько всего им можно поведать о том, что именно с ними произошло.

Некоторым требуются гарантии, что их защитят от дальнейшего урона. Другие, напротив, желают его, потому что лучше быть замеченными, пусть самим Дьяволом, чем оставаться в тени. Я слышала, двое рыдали. Могу догадываться, кто из них бушевал, буйствовал и стучал кулаком по столу, так что господин Идс подпрыгивал на стуле и на его совершенной стенографии появлялось чернильное пятно. Могу представить, как смущались некоторые, когда приходилось говорить весьма странные вещи. Кто-то, полагаю, сочинял слово за словом, прямо по ходу дела. Я думаю о девицах. Девицах, таких, как я. Девицах, возможно, знакомых со мной. Девицах с их болезненной бледностью и изящными кружевными воротничками. Как бы я повела себя, столкнувшись с заботливым вниманием трех мужчин, двое из которых молоды и не женаты? Краснела бы и хихикала или не могла бы связать двух слов от смущения? Нам никогда не хочется говорить, что произошло с нашим телом, описывать ту штуку, которая сидела у нас на груди, или другую, которая гладила нас по животу. Представляю, как тяжело было добиться ответов от девушек. Представляю, что девушки не хотели, чтобы мужчины вообще обращали свое внимание на то, что у них есть тела. А другие хотели этого слишком сильно, изнывая под туго затянутыми корсетами, с искусственным (втирание цыплячьей крови) румянцем на щеках. Кто бы мог подумать, глядя на нас, так похожих друг на друга внешне, что под этими накрахмаленными, идеальной белизны чепцами скрываются настолько разные девушки с настолько разными мыслями.

Пастор Лонг – в числе первых добровольцев. Я представляю: вот дрожащий пастор сидит на ларе в своем доме приходского священника, под вышивкой – жена предшественника вышивала, несмотря на слезящиеся глаза. Он рассказывает, как немногим более года назад возвращался из Колчестера верхом. В левом нагрудном кармане у него лежал экземпляр новых «Метаморфоз» в переводе Сандиса (эта деталь смущает его, потому что на обложке изображены две полуобнаженные богини, но Хопкинс заверяет нервничающего молодого пастора, что он и сам почитатель этого языческого поэта, хотя и не имеет обыкновения упоминать об этом).