Ведьмы графства Эссекс, стр. 18

Воздух проникнут безысходностью. Ощущение, что сейчас, как никогда раньше, нужно поддерживать видимость приличий. Светские беседы ведутся под грохот падений, доносящийся с верхних этажей. Присцилла Бриггс выглядит как самая настоящая старуха, и это произошло так резко, что ее тоже впору считать околдованной (такой разговор я слышу, проходя мимо стайки закутанных от холода женщин, болтающих у Рыночного креста). Говорят, щеки у нее впали и стали бесцветными, а глаза выпирают из усохшей головы. Как-то вечером госпожа Эдвардс видит, как с пальца госпожи Бриггс соскальзывает обручальное кольцо и катится прямо по коврику перед камином, и все сходятся – как только Присцилла покидает гостиную, чтобы проверить Томаса, – что это предвещает еще большие несчастья. «А она, похоже, и не заметила, – сообщает Мэри Парсли, которая была при этом, Роберту Тейлору, трактирщику, которого там не было, – и оно так и осталось лежать на полу. Совершенно точно, в этом доме поселился Дьявол».

Если Дьявол действительно обосновался у Бриггсов, его хитрости кажутся мне ужасающе избитыми, а его проделки во внешнем мире крайне произвольными. Господин Стерн истово клянется, что, выйдя по темноте в сад за водой, увидел резвящееся в подлеске существо, похожее на крылатую обезьяну. Почтальона сбросили с лошади, когда он въезжал в ворота. У Майкла Райта, скуластого парня, появляется безобразная сыпь, которую он пытается скрыть под неровно растущей (и еще более безобразной) бородой. Говорят, что каждое утро почтенная госпожа Бриггс находит за левым ухом Томаса булавку, воткнутую прямо в нежную плоть головы. Кто-то верит этому. Большинство – нет. Наверное, мне хотелось бы, чтобы что-то подобное случилось со мной: мне хочется увидеть какого-нибудь рыжего беса, носящегося по влажной лужайке. Обнаружить, что меня покалечили. Мне хочется, чтобы случилось что-то, что могло бы доказать, что я еще на стороне Господа. Вот почему в первое утро декабря я стою у заднего входа в дом Бриггсов с корзиной яблок – желтых и слегка пожухлых, – и сердце уходит в пятки, и в голове стучит: «Дьявол, сделай мне больно. Дьявол, покажи, что ты ненавидишь меня, ведь я стою среди избранных».

В последние недели все мои мысли были заняты этой необыкновенной цепочкой событий, которая, боюсь, началась с моей собственной шалости и заканчивается – по крайней мере я должна на это надеяться – здесь и сейчас: больным ребенком и его убитой горем матерью. Стоя на крыльце, я переминаюсь с ноги на ногу, чувствуя, что я виновата во всем этом. Не в том смысле, что я сделала это или что это произошло по моей воле, но в смысле, что я вывалила свои грехи в невидимую груду, из которой на всех нас выливаются нечистоты, как удобрение для черных цветов Дьявола. Кролик у двери, повязка и капуста, тень на воде, сон про фруктовый сад, дитя в огне – все это не может ничего не значить. Это все обжигающие нити в каком-то хитроумном замысле, но мне недостает внимательности или ума, чтобы его постичь. Конечно, я верю в Дьявола. Я знаю, что не заслуживаю его внимания. По крайней мере, я так думала. Впрочем. Впрочем. В конце концов, он может быть сразу в двух местах, даже сразу в десяти местах и больше. Что мешает ему стоять прямо за моей спиной, здесь, на крыльце – или возле умывальника у Джудит Мун, – даже если он, как считается, нашептывает скабрезности в надушенные локоны герцога Камберлендского, который сейчас за полстраны отсюда?

И, возможно, я немного рада этому. Во мне произошла заметная перемена, непонятная для других. Мать, подозрительно сощурив глаза, сообщила, что я очень хорошо выгляжу. Может, просто светлое шерстяное платье выгодно подчеркивает цвет моего лица. Это зимнее платье коротковато, и в прошлом году я сильно стеснялась этого. Но теперь я с удовольствием шагаю в нем по городу, угрожая при каждом шаге обнажить стройную щиколотку, и думаю, что булочнику, или бакалейщику, или кузнецу, или кому-то там еще, кто попадется мне по пути, вполне может посчастливиться увидеть маленький краешек моего белого чулка. Вечером, выпуская волосы из-под чепца, я касаюсь шеи и чувствую, что она похожа на лебединую. Я чувствую себя грациозной, как перышко, как женщина, любимая Сатаной.

Но уж лучше быть любимой Господом, потому что тогда ваши собственные чувства не имеют значения. Пред любовью Господа ваши чувства меркнут. Именно так уродливые мужчины – те, кто выглядят так, будто не пригодны ни для какой другой любви, кроме божественной, – пишут в своих книгах. Таковы мои мысли. Я хочу всего, но не заслуживаю ничего.

Итак, я стою перед задним входом в дом, крепко сжимая ручку корзины, дыхание вырывается из моего рта маленькими облачками. Если господина Бриггса действительно околдовали, я твердо хочу увидеть это своими глазами.

Аккуратный фасад поместья Бриггсов – добротный красный кирпич, крепкие выбеленные балки – покосился. В поместье есть второй этаж. Восемь комнат, а может, и больше. Я стучу в дверь и принимаюсь считать окна; к тому времени, как Хелен Кларк в грязном переднике и с подвязанными волосами – черные локоны подпрыгивают за ушами – открывает мне дверь, я насчитываю десять. Завидев меня на пороге, она награждает меня долгим, тяжелым, весьма нелюбезным взглядом, и я не понимаю почему – обычно мы общаемся достаточно дружелюбно (Хелен – младшая дочь вдовы Лич, и тем самым нам обеспечено одно и то же бесславное положение. Но я привлекательней, полагаю, даже с оспинками, а это всегда вызывает некоторую вражду между девушками, у которых нет лишнего шиллинга на ленту или румяна, чтобы хоть как-то подправить то, что дано природой).

– Хелен, – говорю я и, улыбнувшись, наклоняю голову. – Я подумала, что могу навестить почтенную госпожу Бриггс, передать ей мои добрые пожелания, и от моей матери тоже.

Я прокручивала эту фразу в своей голове всю дорогу, но все равно получилось плохо. Хелен что-то бурчит, но делает шаг назад, приглашая меня войти на кухню. Под большой решеткой горит огонь. Плоские медные и глубокие оловянные блюда и кастрюли, чаши и миски в огромном количестве мерцают в кухонном буфете. Немного денег, а столько красоты. За дверью, из гостиной, доносятся голоса трех или четырех человек.

– Лучше бы ты этого не делала, – резко говорит Хелен, забирая у меня корзину, чтобы осмотреть яблоки.

У Хелен Кларк нет той красоты, о которой мечтает большинство девушек, но она мягкая, ладная и приятно простая – в ней есть много такого, за что хочется ухватиться. Кроме темных волос в ней мало чего от матери – разве только задиристый характер и чуть заметные волоски над верхней губой.

Я притоптываю, чтобы согреться.

– И почему же лучше бы мне этого не делать?

Она оставляет корзину в покое и вызывающе смотрит на меня.

– Кто мы, – шипит она, тыча пальцем себе в грудь, – и кто они? – она указывает на дверь в гостиную.

Я смеюсь. Это глупый, натянутый смех.

– Я еще не имею удовольствия это знать.

Жесткий взгляд Хелен пресекает мою напускную веселость.

– Боже мой, – говорит она, шумно выдохнув, – женщин Уэст точно не обвинить в трусости. Были разговоры, – она понижает голос, – такого толка, что ведут к разным подозрениям. Этот господин Хопкинс здесь отирается слишком часто, – она передергивает плечами. – Тебе не кажется, что он будто горсть снега, которая попала тебе за шиворот? Он так смотрит на людей…

Дверь в гостиную распахивается, и она замолкает. На пороге стоит Джон Идс в изящном приталенном темно-синем дублете, застегивая верхнюю пуговицу плаща. Мне так нравятся те редкие моменты, когда я замечаю его прежде, чем он меня – он хмурится на упрямую застежку бесхитростно и естественно, прямо как детеныш какого-нибудь животного. Он поднимает взгляд, видит меня и, придя в себя от неожиданности, кланяется.

– Мисс Уэст, – приветствует он, мило смущаясь.

– Господин Идс. Удивительно видеть… – Нет. Не говори так, Ребекка. Ты не лондонская кокетка. Начни заново. – Господин Идс. Я подумала, что могу навестить почтенную госпожу Бриггс, передать ей мои добрые пожелания, и от моей матери тоже. И – яблоки, – повторяю я, чувствуя, как мои щеки начинают гореть, когда Хелен смотрит на нас и, криво усмехнувшись, отворачивается к огню.