Ловелас. Том 8 (СИ), стр. 50

Я задумался. Через двадцать лет после этого завтрака в каждом торговом центре Америки будет школа карате с бумажным драконом на витрине и абонементом на год со скидкой. Что мальчишки будут выпрашивать у родителей белые штаны и клеить на стену плакат с китайцем, которых тут не шибко отличают от японцев. Что появятся чемпионаты, федерации, пояса, ассоциации поясов, ассоциации против ассоциаций поясов и деньги, деньги, деньги. Что одно только слово «додзё» будет продавать футболки.

И что всё это вырастет вот из таких субботних вечеров в захудалых аренах, где японец в белой куртке ломает доски перед публикой, пришедшей на реслинг.

Я знал наперёд, куда идёт волна. Оставалось не сказать этого вслух.

— Хэнк, — сказал я. — Он один приехал?

— Судя по заметке, с ним двое. Переводчик и ещё какой-то японец помоложе, тот держит доски.

— Кто его привёз?

— В прошлом году — борцовский промоутер, у них тут своя кухня. В этот раз, я думаю, «Олимпик» и привёз.

— Хочу глянуть

Хэнк открыл газету, поводил пальцем по статье.

— Главная там Эйлин Итон.

— Женщина⁈ — удивился я

— Ага, слышал про нее. Единственная женщина-промоутер в стране. Мне про неё рассказывали, что она однажды выставила из зала чемпиона мира в среднем весе, потому что он пришёл пьяный. Сама. Взяла под локоть и вывела.

Я отодвинул тарелку.

Так. Что у меня есть. У меня есть журнал, который читают три миллиона мужчин, и половина из них покупает его ради девушек, а вторая половина хочет верить, что покупает ради чего-то ещё. Им нужна страница, которую не стыдно оставить на столе. «Эсквайр» это давно понял: рыбалка, ружья, парусные лодки, «как вести себя в драке». Мужчина хочет чувствовать себя опасным, даже если последний раз дрался в шестом классе из-за велосипеда.

У меня есть Берни, который снимает так, что у читателя потеют ладони.

У меня есть «Ловелас-синема» и Сэм Дрейк, у которого без дела стоит шестнадцатимиллиметровая звуковая камера.

А через океан у меня есть японец, который ломает рога быкам и не отдал ни одной тысячи долларов призовых.

— Хэнк, — сказал я. — Сколько стоит выкупить весь вечер в «Олимпик»?

Олсен поставил чашку.

— Кит, а я пасу?

— Не весь. — сдал назад я — Мне не нужен вечер. Мне нужен он.

— В смысле — нужен?

— В смысле, я хочу быть тем, чьё имя стоит на афише над его именем. — Я начал загибать пальцы, и мне это неожиданно понравилось, потому что пальцы наконец слушались. — Первое. «Ловелас» выступает спонсором тура. Не разового вечера — тура. Мы платим за аренду залов, за переезды, за гостиницы. Взамен на каждой афише сверху наша рекламная плашка.

— Афиша с зайцем на карате, — засмеялся Олсен. — Прекрасно.

— Без зайца. Только слово. Второе: эксклюзив на съёмку. Никого из фотографов, кроме наших. Берни снимает всё — тренировку, разминку, руки крупно, доски, лицо после боя. Шесть полос с разворотом. Заголовок я придумаю по дороге.

— А третье?

— Третье — Дрейк снимает кино. Двадцать минут, звук, прокат перед основным сеансом. Хроника. «Человек, который выходит на быка». — Я посмотрел на окно. — За это я прошу одно: год эксклюзива. Никаких других журналов. Ни «Лайфа», ни «Лука», ни «Тру».

Олсен молчал, глядя на меня поверх чашки.

— Кит, — сказал он наконец. — Я тебя очень уважаю. Но ты сейчас предлагаешь вложить деньги в японца, который бьёт доски.

Вот. Вот оно.

Это и есть та самая причина, по которой это стоит копейки. Никто в этой стране сейчас не подойдёт к японцу с чеком. Через десять лет подойдут все и с очередью, а сейчас — «японец, бьющий доски», и билет за доллар двадцать.

— Именно поэтому дёшево, — сказал я.

— А не думаешь, что публика его освищет?

— В Миннеаполисе освистали?

Олсен пожевал губу.

— Приятель пишет, что в конце зал встал.

— Ну вот…

Я допил сок. Про то, что Ояма вообще-то не японец — что родился он на материке, в Корее, и в Японии об этом знают и помалкивают, — я не сказал ни слова. В сорок пятом Корея стала одной темой, в пятидесятом — другой, а сейчас там третий год стреляют. Такую строчку в «Ловеласе» напечатать — значит закрыть человеку Японию, а заодно и себе весь проект. Я эту строчку положил туда, куда кладу все свои неудобные знания: во внутренний карман, застегнул и забыл.

— Сначала посмотрим. Договорись о местах в первом ряду, поедешь со мной в субботу, — сказал я. — Я не покупаю то, чего не видел.

Олсен оживился так, что чуть не пролил кофе.

— С удовольствием.

— Хэнк.

— Что?

— У тебя лицо человека, который собирается что-то проверить.

— Я собираюсь посмотреть показательное выступление японского мастера, — сказал Олсен и посмотрел в окно с большим интересом, чем заслуживали пятеро мексиканцев.

— Хэнк!

— Ладно. — Он повернулся. — Я семь лет учился драться. Сначала в пехоте, потом карате занимался. Я видел, как эти показательные штуки выглядят с трибуны и как они выглядят в переулке. Это две разные профессии. Доска не бьёт в ответ.

— Боксёр в Миннеаполисе бил в ответ.

— Боксёр в Миннеаполисе, — сказал Олсен, — мог быть частью номера.

Я откинулся на спинку стула.

— Сто долларов.

— Что — сто долларов?

— Ставлю сто, что после его выступления ты подойдёшь ко мне и скажешь: «Кит, покупай».

Олсен посмотрел на меня, и в нём боролись морпех и человек, у которого на этой неделе намечались расходы.

— Двести, — сказал он.

— Идёт.

В дверях возник Уоллес с подносом — забирать посуду.

— Уоллес, — сказал я. — Ты слышал про карате?

— Разумеется, сэр.

Мы с Олсеном обернулись одновременно.

— Откуда? — спросил Хэнк.

— Мой предыдущий наниматель служил в Иокогаме при оккупационной администрации, сэр. Он рассказывал, что японцам запретили это преподавать, а через год разрешили обратно, потому что оказалось, что американские офицеры готовы за уроки платить. — Уоллес составил тарелки на поднос в один заход, не звякнув. — Он также рассказывал, что сам брал три урока и на четвёртый не пошёл.

— Почему?

— Ему объяснили, сэр, что первый год ученик только стоит.

— Стоит?

— В одной позе, сэр. Ноги согнуты. — Уоллес выпрямился с подносом. — Он предпочёл гольф.

Олсен заржал.

Я встал, и на этот раз ноги меня держали почти прилично. Пора было ехать в офис.

На улице солнце ударило в глаза, как вчерашнее шампанское. Я надел тёмные очки, прошёл к машине мимо разобранной наполовину сцены и подумал, что суббота — это через четыре дня, а до субботы Аарон, облигационный выпуск и Говард Хьюз.

Ну и японец с быком.

В моём расписании это была, пожалуй, самая приятная строчка.

Глава 29

Контора встретила меня шумом.

За те недели, что я не был в «Штейне, Миллере и партнёрах», фирма съела остаток коридора и явно примеривалась к следующему этажу. Приёмная стала вдвое больше, секретарш теперь было три, и одна из них меня узнала, но все-равно попросила представиться и уточнить, назначено ли. Я не стал обижаться. Наоборот: в компании, где пропускают всех подряд, дорогим юристам делать нечего.

За стеклянной перегородкой сидели рядами молодые люди в одинаковых рубашках, и в конце апреля их было столько, сколько в марте было столов. Стучали машинки, у стены громоздились картонные короба с почтовыми штемпелями из восьми штатов, по коридору катили тележку с папками, и кто-то в переговорной громко объяснял кому-то по телефону, что решение окружного суда Северного округа Иллинойса на Огайо не распространяется и никогда не распространялось.

Аарон вышел мне навстречу, искренне обнял и первым делом поздравил с Маккарти. Он сказал, что трансляцию и если бы телевизионные программы записывали на пластинки — купил бы на память. Сказал, что за двадцать лет практики не видел, чтобы человек в такой ситуации стал не обвиняемым, а прокурором и судьей в одном лице.